public

Глава 4: ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ПОЛИТИКИ

Если вы сможете понять, как и почему значимость рыцарских клятв сошла на нет с переходом к индустриальной организации общества, вам удастся лучше понять, как гражданственность в привычном нам виде может исчезнуть в информационную эпоху.

Время чтения 41 мин

Параллели между старческим маразмом Святой Матери-Церкви и государства-няньки

"Я также верю и надеюсь, что политика и экономика перестанут быть столь важными в будущем, как это было в прошлом; придет время, когда большинство наших нынешних споров по этим вопросам будут казаться такими же тривиальными или бессмысленными, как теологические дебаты, в которых рассеивали свою энергию самые острые умы Средневековья".
— АРТУР КЛАРК

Разговоры о грядущей смерти политики могут показаться смешными или оптимистичными, в зависимости от вашего настроя. Однако именно к этому, скорее всего, и приведет информационная революция. Для читателей, выросших в век, пропитанный политикой, идея о том, что жизнь может протекать без нее, может показаться причудливой, равносильной утверждению, что человек может жить, просто поглощая питательные вещества из воздуха. Однако политика в современном смысле, как занятость контролем и рационализацией власти государства, является в основном современным изобретением. Мы считаем, что ей придет конец вместе с современным миром так же, как пришел конец клубку феодальных обязанностей и обязательств, которые занимали внимание людей в Средние века. Как отмечает историк Мартин ван Кревельд, в феодальный период "политики не существовало (само понятие еще не было изобретено и датируется только шестнадцатым веком)".

Мысль о том, что политика в привычной для нас форме не существовала до современного периода, может показаться удивительной, особенно если учесть, что Аристотель написал одноименное сочинение во времена Александра Македонского. Но присмотритесь. Слова, используемые в древних текстах, не обязательно являются современными понятиями. Аристотель также написал эссе под названием "Софистические опровержения" – термин, примерно такой же бессмысленный сегодня, как "Политика" в Средние века. Этого слова просто не было в употреблении. Его первое известное появление в английском языке датируется 1529 годом. Уже тогда слово "политика", по-видимому, было уничижительным, происходящим от старофранцузского слова politique, которое использовалось для описания "оппортунистов и временщиков". Потребовалось почти две тысячи лет, чтобы скрытое понятие Аристотеля приобрело привычное нам значение. Почему? Прежде чем современный мир смог применить слова Аристотеля по назначению, потребовались мегаполитические условия, которые резко повысили выгоду от насилия. Именно этого добилась пороховая революция, которую мы анализировали в Великой расплате. Она подняла выгоду от насилия намного выше прежних уровней. Это сделало вопрос о том, кто контролирует государство, более важным, чем когда-либо. Логично и неизбежно, что политика возникла из борьбы за контроль над резко ставшими ценными трофеями власти.

Политика началась пять веков назад с ранних стадий индустриализма. И сейчас она умирает. Повсеместное отвращение к политике и политикам охватило весь мир.

Это видно в новостях и спекуляциях на тему скрытых деталей дела Whitewater и плохо замаскированного убийства Винсента Фостера. Это видно в других многочисленных скандалах, касающихся президента Билла Клинтона. Это видно в сообщениях о хищениях, совершенных ведущими конгрессменами из почтового отделения Палаты представителей. Это видно по скандалам, приведшим к отставкам в окружении Джона Мейджора, и аналогичным скандалам во Франции, дошедшим до двух недавних премьер-министров, Эдуарда Балладюра и Алена Жюппе. Еще более крупные скандалы были раскрыты в Италии, где семикратный премьер-министр Джухо Андреотти предстал перед судом по обвинению в связях с мафией и заказе убийства журналиста-следователя Мино Пекорелли. Другие скандалы подмочили репутацию премьер-министра Испании Филипе Гонсалеса. Обвинения в коррупции стоили работы четырем японским премьер-министрам в первые пять лет 1990-х годов. Министерство юстиции Канады в письме швейцарским властям утверждает, что бывший премьер-министр Брайан Малруни получил откат за продажу самолетов Airbus компании Air Canada на сумму в 1.8 миллиарда канадских долларов.

Вилли Клаес, генеральный секретарь НАТО, был вынужден уйти в отставку из-за обвинений в коррупции. Даже в Швеции Мона Сахлм, заместитель премьер-министра, метящая на кресло премьера, была вынуждена уйти в отставку в связи с обвинениями в том, что она использовала государственные кредитные карты для покупки подгузников и других бытовых товаров. Почти везде, куда бы вы ни обратились в странах с развитыми государствами всеобщего благосостояния, которые когда-то считались хорошо управляемыми, люди ненавидят своих политических лидеров.

Презрение как опережающий индикатор

Моральное возмущение против коррумпированных лидеров – не единичный исторический феномен, а обычный предвестник перемен. Это происходит снова и снова, каждый раз, когда одна эпоха уступает место другой. Когда технологические изменения отделяют старые формы от новых движущих сил экономики, меняются моральные нормы, и люди начинают относиться к тем, кто управляет старыми институтами, со все большим презрением. Это общее отвращение часто начинает проявляться задолго до того, как люди выработают новую последовательную идеологию. Как мы уже писали, свидетельств артикулированного отказа от политики пока еще мало. Они проявятся позже. Большинству ваших современников еще не пришло в голову, что жизнь без политики возможна. Что мы имеем в последние годы двадцатого века, так это невнятное презрение.

Нечто подобное произошло в конце пятнадцатого века, но тогда под сокращение попала религия, а не политика. Несмотря на широко распространенную веру в "святость священства", как высшие, так и низшие чины духовенства относились к нему с величайшим презрением – совсем не так, как сегодня принято относиться к политикам и бюрократам. Было широко распространено мнение, что высшее духовенство было коррумпированным, мирским и продажным. И не без оснований. Несколько пап пятнадцатого века открыто имели бастардов. Низшие священнослужители пользовались еще меньшим уважением, поскольку они буквально множились по всей стране, выпрашивая милостыню и часто предлагая продать Божью благодать и прощение грехов любому, кто готов заплатить за это деньги.

За "ширмой поверхностного благочестия" скрывалась коррумпированная и все более неработоспособная система. Многие потеряли уважение к тем, кто ими управлял, задолго до того, как кто-то осмелился сказать, что ничего не работает. Жизнь, пропитанная религией, не делающая различий между духовным и мирским, исчерпала свои возможности. Ее конец был неизбежен задолго до того, как Лютер прибил свои тезисы на двери церкви в Виттенберге.

СВЕТСКАЯ РЕФОРМАЦИЯ

Мы считаем, что реакция против политики насыщения идет по аналогичному пути.

Гибель Советского Союза и отказ от социализма являются частью широкого процесса деполитизации, охватившего весь мир. Сейчас это наиболее очевидно в растущем презрении к тем, кто управляет мировыми правительствами. Лишь отчасти это вызвано осознанием того, что они коррумпированы и склонны продавать "индульгенции" от политических трудностей в обмен на взносы на избирательную кампанию или специальную помощь в торговле товарами для пополнения своих личных финансов.

Подобная реакция против политиков также вызвана растущим осознанием того, что многое претворенное ими в жизнь не только связано с большими затратами, но и бесполезно, точно так же, как организация очередного паломничества кающихся для шествия босиком по снегу или основание еще одного ордена монахов-мендикантов в конце пятнадцатого века мало что могли сделать для повышения производительности или снижения давления на уровень жизни.

Последние дни Святой Матери-Церкви

В конце Средневековья монолитная церковь как институт стала дряхлой и контрпродуктивной, что заметно контрастировало с ее позитивным экономическим вкладом пятью веками ранее. Как было сказано в предыдущей главе, в конце десятого века церковь сыграла ведущую роль в установлении порядка и содействии экономическому восстановлению после анархии, которая ознаменовала конец Темных веков. В то время церковь была необходима для выживания большого количества мелких землевладельцев и крепостных, которые составляли основную часть населения Западной Европы. К концу пятнадцатого века церковь стала основной препоной на пути к продуктивности. Бремя, которое она налагала на население, приводило к снижению уровня жизни.

Сегодня о национальном государстве можно сказать примерно то же самое. Это была необходимая адаптация к новым мегаполитическим условиям, созданным пороховой революцией пять веков назад. Национальное государство расширило сферу действия рынков и вытеснило разрозненные местные органы власти, пока более обширные торговые территории приносили большие доходы. Тот факт, что купцы почти повсюду в Европе спонтанно заключали союзы с монархом в центре, когда он маневрировал, чтобы укрепить власть, сам по себе является убедительным доказательством того, что национальное государство в его ранней форме было благоприятно для бизнеса. Оно помогло снять бремя, наложенное на торговлю феодальными помещиками и местными магнатами.

В мире, где отдача от насилия была высока и только росла, национальное государство было полезным институтом. Но пять веков спустя, когда данное тысячелетие подходит к концу, мегаполитические условия изменились. Отдача от насилия падает, а национальное государство, как и церковь в сумерках Средневековья, является анахронизмом, который стал тормозом роста и производительности.

Как и Церковь тогда, национальное государство сегодня исчерпало свои возможности. Оно банкрот, институт, доведенный до старческой крайности. Как и церковь в прошлом, оно служило доминирующей формой социальной организации в течение пяти веков. Пережив условия, которые привели к его появлению, оно созрело для падения. И оно падет. Технологии вызывают революцию в осуществлении власти, которая разрушит национальное государство так же уверенно, как пороховое оружие и печатный станок разрушили монополию средневековой церкви.

Если наши рассуждения верны, то на смену национальному государству придут новые формы суверенитета, некоторые из них будут исторически уникальны, некоторые будут напоминать города-государства и средневековые купеческие республики досовременного мира. То, что было устаревшим, снова станет новинкой после 2000 года. И то, что было немыслимо, станет обыденностью. По мере того, как масштаб технологий будет снижаться, правительства обнаружат, что они должны конкурировать за доходы, как корпорации, взимая за свои услуги не больше, чем их оценивают те, кто их и оплачивает. Все последствия этого изменения попросту невозможно себе представить.

ТОГДА И СЕЙЧАС

Нечто подобное можно было бы сказать и пятьсот лет назад, на рубеже пятнадцатого века. Тогда, как и сейчас, западная цивилизация стояла на пороге судьбоносной трансформации. Хотя почти никто не знал об этом, средневековое общество умирало.

Его смерть не была ни широко ожидаемой, ни очевидной. Тем не менее, преобладающим настроением было глубокое уныние. Это типично для конца эпохи, когда традиционные мыслители чувствуют, что все рушится, что "сокол не слышит сокольничего". Однако их умственная инерция часто слишком велика, чтобы понять последствия возникающих конфигураций власти. Средневековый историк Йохан Хейзинга высказывался о закате Средневековья следующим образом: "Летописцы пятнадцатого века почти все были обмануты, абсолютно недооценив свое время; от их внимания ускользнули реальные движущие силы".

Преданные мифы

Серьезные изменения в глубинной динамике власти обычно ставят в тупик традиционных мыслителей, поскольку они разоблачают мифы, которые рационализируют старый порядок, но не имеют реальной пояснительной силы. На закате Средневековья, как и сейчас, имел место особенно ощутимый разрыв между принятыми мифами и реальностью. Как сказал Хейзинга о европейцах конца пятнадцатого века, "Вся их система идей была пронизана вымыслом о том, что рыцарство правит миром". Современное представление о том, что миром правят голоса избирателей и конкурсы популярности, занимает близкое к этому место. Ни одно из этих утверждений не выдерживает тщательной критики.

Действительно, идея о том, что ход истории определяется демократическим подсчетом желаний, столь же глупа, как и средневековое представление о том, что он определяется разработанным кодексом манер под названием рыцарство.

Тот факт, что утверждение этого граничит с ересью, говорит о том, насколько традиционное мышление оторвано от реалистичного понимания динамики власти в позднеиндустриальном обществе. Этот вопрос мы подробно рассматриваем в данной книге. По нашему мнению, голосование было скорее следствием, чем причиной мегаполитических условий, которые привели к появлению современного национального государства. Массовая демократия и концепция гражданства процветали по мере развития национального государства. Они будут ослабевать по мере ослабления национального государства, вызывая в Вашингтоне не меньший ужас, чем вызывало ослабление рыцарства при дворе герцога Бургундского пятьсот лет назад.

ПАРАЛЛЕЛИ МЕЖДУ РЫЦАРСТВОМ И ГРАЖДАНСТВЕННОСТЬЮ

Если вы сможете понять, как и почему значимость рыцарских клятв сошла на нет с переходом к индустриальной организации общества, вам удастся лучше понять, как гражданственность в привычном нам виде может исчезнуть в информационную эпоху. Обе выполняли схожую функцию. Они способствовали осуществлению власти в двух совершенно разных мегаполитических условиях.

Феодальные клятвы преобладали в то время, когда оборонительные технологии имели первостепенное значение, суверенитеты были раздроблены, а частные лица и корпоративные структуры осуществляли военную власть в своем собственном праве. До пороховой революции войны обычно велись небольшими отрядами вооруженных людей. Даже у самых могущественных монархов не было militum perpetuum, или постоянных армий. Они получали военную поддержку от своих вассалов, высших лордов, которые в свою очередь опирались на своих вассалов, меньших лордов, которые в свою очередь опирались на своих вассалов, рыцарей. Вся цепочка верности спускалась вниз по иерархии до человека самого низкого социального положения, который все еще считался достойным носить оружие.

Униформа или знаки различия?

В отличие от современной армии, средневековая армия до появления гражданства не выходила на поле боя в военной форме. Напротив, каждый ретейнер или вассал, каждый рыцарь, баронет или лорд разной степени имел свою собственную отличительную ливрею, которая отражала занимаемое им место в иерархии. Вместо униформы были знаки различия, подчеркивающие вертикальную структуру общества, в котором фракции отличались друг от друга. Как сказал Хейзинга, средневековых воинов отличали "внешние знаки ... различий: ливреи, цвета, значки, боевые кличи". Войны также велись не только правительствами или нациями. Как отметил Мартин ван Кревельд, современные представления о войне, стилизованные такими стратегами, как Карл фон Клаузевиц, неверно отражают реальность конфликтов доисторического периода. Ван Кревельд пишет:

"В течение тысячи лет после падения Рима вооруженные конфликты велись различными видами социальных образований. Среди них были варварские племена, церковь, феодальные бароны всех рангов, свободные города, даже частные лица. Армии того периода также не были похожи на те, которые мы знаем сегодня; действительно, трудно подобрать подходящий им термин. Войну вели стайки отрядов, которые облачались в военную одежду и следовали за своим господином."

В таких условиях для лорда, очевидно, было крайне важно, чтобы его приближенные действительно "облачились в военную одежду и последовали за ним". Поэтому рыцарской присяге уделялось значительное внимание.

Честь средневекового рыцаря и долг солдата-срочника выполняли параллельные функции. Средневековый человек был связан клятвами с отдельными людьми и церковью во многом так же, как современный человек связан гражданством с национальным государством. Нарушение клятвы было средневековым эквивалентом государственной измены. Люди в позднем средневековье шли на крайние меры, чтобы не нарушить клятву, так же как миллионы современных граждан шли на крайние меры во время мировых войн, бросаясь на пулеметные гнезда, чтобы выполнить свой гражданский долг.

И рыцарство, и гражданственность добавляли дополнительное измерение к простому расчету, который в противном случае удержал бы неиндоктринированных людей от того, чтобы идти на поле боя и оставаться там в трудную минуту. Рыцарство и гражданственность побуждали людей убивать и рисковать жизнью. Только требовательные и преувеличенные ценности, усиленные ведущими институтами, могут выполнять эту функцию.

Обходя анализ затрат и выгод

Успех и выживание любой системы зависят от ее способности мобилизовать военные усилия во время конфликтов и кризисов. Очевидно, что решение средневекового рыцаря или рядового в окопах Первой мировой войны рискнуть своей жизнью в бою вряд ли было продиктовано трезвым расчетом затрат и выгод. Редко войны ведутся так легко, или вознаграждение для тех, кто несет основную тяжесть борьбы, настолько превосходит возможные затраты, что можно набрать армию экономических оптимизаторов для борьбы на поле боя. Почти в каждой войне и, более того, в большинстве сражений есть моменты, когда ход событий может измениться в одно мгновение. Как хорошо известно студентам, изучающим военную историю, разница между поражением и победой часто определяется доблестью, храбростью и свирепостью, с которой отдельные солдаты выполняют свою задачу. Если люди, ведущие бой, не готовы умереть за клочок земли, который не будет стоить и фиги после окончания битвы, то они, скорее всего, не одержат победу над равным по силам противником.

Это имеет важные последствия. Чем эффективнее суверенные государства ограничивают дезертирство и поощряют военные усилия, тем больше вероятность того, что они одержат военную победу.

В войне наиболее полезные системы ценностей побуждают людей вести себя так, как исключает краткосрочный рациональный расчет. Ни одна организация не сможет эффективно мобилизовать военную мощь, если люди, которых она посылает в бой, будут свободно рассчитывать самые выгодные для них шаги, и соответственно вступать в бой или убегать. Если дать им такую возможность, то они практически никогда не вступят в бой. Только при самых благоприятных обстоятельствах или в самом отчаянном положении разумный человек решится вступить в потенциально смертельную схватку, основываясь на краткосрочном анализе затрат и выгод. Возможно, Homo economicus может сражаться в солнечный день, когда силы на его стороне превосходят вражеские, противник слаб, а потенциальная награда за битву заманчива. Возможно. Он также может начать отбиваться, если его загонят в угол мародерствующие каннибалы.

Но все это крайние обстоятельства. Как быть с более распространенными условиями ведения войны, которые не являются ни настолько привлекательными, чтобы пройти проверку анализом затрат и выгод, ни настолько отчаянными, чтобы не иметь выхода? Именно здесь такие понятия как рыцарство и гражданственность вносят важный вклад в успешное использование военной силы. Задолго до начала сражения доминирующие организации должны убедить людей в том, что выполнение определенных обязанностей перед господином или национальным государством важнее самой жизни. Мифы и рационализации, которые общества используют для поощрения рискованных действий на поле боя, являются ключевой частью их военной доблести.

Чтобы быть эффективными, эти мифы должны быть адаптированы к преобладающим мегаполитическим условиям. Выдумка о том, что рыцарство правит миром, сегодня ничего не значит, особенно в таком городе, как Нью-Йорк. Но это был сокровенный миф феодализма. Он оправдывал и рационализировал узы обязательств, которые связывали всех под господством церкви и воинствующего дворянства. В то время, когда частные войны из корысти были обычным делом, "осуществление власти и само выживание людей зависело от готовности других выполнять свои обещания о военной службе в условиях принуждения". Очевидно, что очень важно, чтобы подобные обещания были надежными.

До гражданства

В отличие от сегодняшнего дня, в Средние века понятие национальности практически не играло никакой роли в установлении суверенитета. Монархи, а также некоторые клирики церкви и влиятельные лорды владели территориями по частному праву. Не имея современных аналогов, эти лорды могли продавать или отдавать территории или приобретать новые путем наследства или брака, а также путем завоевания. Сегодня вы вряд ли сможете представить, что Соединенные Штаты окажутся под суверенитетом неанглоязычного португальского президента, потому что он случайно женился на дочери бывшего американского президента. Однако нечто подобное было обычным явлением в средневековой Европе. Власть, передаваемая по наследству. Города и страны меняли государей так же, как антиквариат меняет владельцев.

Во многих случаях государи не были уроженцами регионов, в которых находились их владения. Иногда они не знали местного языка или говорили на нем плохо, с сильным акцентом. Но для уз личных обязательств не имело значения, был ли испанец королем Афин или австриец королем Испании.

Совместный суверенитет

Суверенитет также осуществляли религиозные ордена, такие как рыцари-тамплиеры, рыцари Святого Иоанна и тевтонские рыцари. Эти гибридные учреждения не имеют современных аналогов. Они объединяли религиозную, социальную, судебную и финансовую деятельность с суверенитетом над местностью. Хотя они осуществляли территориальную юрисдикцию, они были почти противоположны сегодняшним правительствам в том, что национальность не играла никакой роли в мобилизации их поддержки или в их схеме управления. Члены и офицеры этих религиозных орденов были собраны со всех концов христианской Европы, или "из христианства", как оно было известно.

Никто не считал уместным или необходимым, чтобы управленцы были набраны из местного населения. Мобилизация поддержки в раздробленной средневековой схеме управления зависела не от национальной идентичности или долга перед государством, как в наше время, а от личной преданности и традиционных связей, которые должны были поддерживаться как дело личной чести. Эти клятвы мог принести любой человек, откуда угодно, если он считался достойным в соответствии со своим положением в жизни.

Обет

Рыцарские обеты связывали людей друг с другом и подкреплялись честью тех, кто был их участником. Как писал Хейзинга, "давая обет, люди налагали на себя некоторые лишения, стимулирующие их к совершению действий, которые они обязались выполнить". Выполнению клятв придавалось такое большое значение, что люди часто рисковали жизнью или страдали от серьезных последствий, лишь бы не нарушить клятву. Часто сами клятвы обязывали людей совершать дела чести, которые вам и большинству читателей этой книги покажутся смехотворными.

Например, рыцари Звезды дали клятву никогда не удаляться "более чем на четыре акра от поля боя, из-за которой, вскоре после данного обета, более девяноста из них погибли". Запрет даже на тактическое отступление нерационален как военная стратегия. Но это был обычный императив рыцарского обета. Перед битвой при Азенкуре король Англии издал приказ о том, что рыцари в патруле должны снять свои доспехи, на том основании, что оставаясь в доспехах отступить от вражеских рядов было несовместимо с их честью. Случилось так, что сам король заблудился и проходил мимо деревни, которая была ночным пристанищем для авангарда его армии. Поскольку на нем были доспехи, рыцарская честь не позволяла ему просто развернуться, когда он обнаружил свою ошибку, и вернуться в деревню. Он провел ночь в весьма уязвимом положении.

Каким бы глупым ни казался этот пример, король Генрих, вероятно, не ошибся в своих расчетах, решив, что он рискует больше, нарушив свою честь отступлением и тем самым подав деморализующий пример всей своей армии, чем заночевав в тылу врага.

История Средневековья полна примеров того, как выдающиеся люди выполняли обещания, которые нам показались бы смешными. Во многих случаях предлагаемые действия не имели никакой объективной связи с какой-либо выгодой, кроме яркой демонстрации того, какое значение те, кто их предпринимал, придавали клятве, как таковой. Среди распространенных обетов: держать один глаз закрытым, есть и пить только стоя, а также добровольно стать калекой, сковав себя цепями. Широко был распространен обычай носить болезненные кандалы на ногах. Если бы сегодня вы увидели человека, с трудом передвигающегося по улице в тяжелой ножной колодке, вы бы, скорее всего, предположили, что он сумасшедший, а не то, что он человек большой добродетели. Тем не менее, в контексте рыцарства, добровольное ношение такого приспособления было знаком почета. И было много подобных обычаев, которые сегодня кажутся столь же глупыми. Как описывает Хейзинга, многие давали обещание "не спать в постели в субботу, не принимать животную пищу в пятницу и т.д. Один акт аскетизма нагромождается на другой: один дворянин обещает не носить доспехов, не пить вина один день в неделю, не спать в кровати, не садиться за еду, носить рубище".

Великий пост сохранился как гораздо более умеренная версия этого самонавязанного дискомфорта. Многие энтузиасты обета образовывали ордена, которые в качестве испытания чести возлагали на своих членов особо тяжелые испытания. Орден Клалуа и Галуа, например, одевался летом в "меха и меховые капюшоны и разжигал огонь в очаге, тогда как зимой им разрешалось носить только простой плащ без меха; ни мантий, ни шапок, ни перчаток, и у них была только очень легкая постельная одежда". Как сообщает Хейзинга, "неудивительно, что многие члены умерли от холода".

"Средневековое самобичевание было мрачной пыткой, которой люди подвергали себя в надежде побудить судящего и карающего Бога убрать свой жезл, простить их грехи, избавить их от более тяжких наказаний, которые в противном случае постигли бы их в этом и следующем мире".
— НОРМАН КОН

Флагелляция тогда и теперь

Это был короткий путь от обета, налагающего опасность и лишения, к испытаниям, паломничеству, мучениям, дискомфорту и даже целенаправленному нанесению себе увечий. В средневековый период их можно было рассматривать как весьма полезные и похвальные. Это были проявления серьезности, с которой давались обеты, логика, которая и сегодня не чужда инициации в братствах и сестринствах.

Жариться летом, мерзнуть зимой или ходить в паломничествах босиком по снегу было относительно примитивным по сравнению с "мрачной пыткой" самобичевания. Это была особенно средневековая форма покаяния, появившаяся почти одновременно с началом феодализма. Впервые она была "принята отшельниками в монастырских общинах Камальдоли и Фонте Авеллана в начале одиннадцатого века". Вместо того чтобы просто ходить босиком в холодную погоду, флагелланты организовывали процессии, в которых они шли день и ночь, из одного города в другой. "И каждый раз, когда они приезжали в какой-нибудь город, они разбивались на группы перед церковью и пороли себя несколько часов подряд". Мы убеждены, что люди будущего, которые оглянутся на эпоху национального государства, найдут некоторые начинания, совершенные в двадцатом веке во имя гражданства, столь же смехотворными, как мы считаем самобичевание. С точки зрения информационного общества, зрелище, когда солдаты в современную эпоху проезжают полмира, чтобы встретить смерть из верности национальному государству, будет восприниматься как гротескное и глупое. Это будет выглядеть не так уж далеко ушедшим от некоторых необычных и преувеличенных рыцарских обрядов, таких как хождение в кандалах, которыми гордились здравомыслящие люди в феодальный период.

Рыцарство уступает место гражданству

Рыцарство угасло, сменившись гражданством, когда изменились мегаполитические условия, а военный смысл клятвы своему господину устарел. Мир порохового оружия и промышленных армий предполагал совершенно иные отношения между людьми, ведущими боевые действия, и их командирами. Гражданство возникло, когда отдача от насилия была высока и росла, а государство обладало гораздо большими ресурсами, чем социальные образования, которые вели войны в средневековый период. Благодаря своей огромной власти и богатству, национальное государство могло напрямую заключать сделки с массой простых солдат, которые сражались, надев его форму.

Такие сделки оказались гораздо более дешевыми и менее хлопотными для государства, чем попытки собрать военные силы путем переговоров с влиятельными лордами и местной знатью, каждый из которых был способен так противостоять требованиям, противоречащим его интересам, как это не мог сделать ни один отдельный гражданин в национальном государстве. По причинам, которые мы более подробно рассмотрим позже, гражданство в решающей степени зависело от того, что ни один человек или небольшая группа людей не были мегаполитически способны самостоятельно осуществлять военную власть. По мере того, как информационные технологии меняют логику сражения, они будут делать дряхлыми в наших глазах мифы о гражданстве так же уверенно, как порох сделал устаревшим средневековое рыцарство.

Ангелы ада верхом на лошадях

Аристократия конных воинов, господствовавшая в Западной Европе на протяжении веков, вряд ли была теми джентльменами, которыми стали их потомки. Они были грубы и жестоки. В современном понимании их можно назвать средневековым эквивалентом мотоциклетных банд.

Правила манер и поведения рыцарства служили скорее для усмирения их претенциозности, чем для описания того, как они вели себя на самом деле. Даже энциклопедическое изложение правил и обязательств рыцарства мало или совсем ничего не раскрыло бы об основах власти дворянства.

Совершенство как синоним истощения

Появление эффективного порохового оружия в конце пятнадцатого века вызвало мощный взрыв, уведший почву из под их ног, поскольку вооруженные рыцари совершенствовали свое искусство, как никогда ранее. К тому времени в результате тщательной селекции был выведен боевой конь высотой в шестнадцать ладоней – лошадь, способная с комфортом нести рыцаря в полном обмундировании. Однако "совершенство", как проницательно заметил Сирил Норткот Паркинсон, "достигается только институтами, находящимися на грани краха". По мере того как совершенствовался новый боевой конь, появлялось новое оружие, чтобы уничтожить и коня, и рыцаря на поле боя. Из этого нового порохового оружия могли стрелять простолюдины. Для его использования не требовалось особых навыков, но приобретение большого количества такого оружия означало немалые затраты. Его распространение неуклонно повышало значение торговли по сравнению с сельским хозяйством, которое было основой феодальной экономики.

Война на более высоком уровне

Как пороховое оружие вызвало такую трансформацию? Во-первых, оно поспособствовало увеличению масштабов боевых действий, что означало, что ведение войны вскоре стало потреблять гораздо больше ресурсов, чем в средневековый период. До пороховой революции войны обычно велись настолько малыми группами, что битвы можно было проводить на небольшой и бедной территории. Порох дал новое преимущество для ведения боевых действий в больших масштабах. Только лидеры, претендующие на богатых подданных, могли позволить себе выставить эффективные войска в новых условиях. Те лидеры, которые лучше всего приспосабливались к росту торговли, обычно монархи, заключавшие союз с городскими купцами, находили конкурентное преимущество на поле боя. По словам ван Кревельда, "отчасти благодаря превосходству располагаемых финансовых ресурсов, они могли приобрести больше пушек, чем кто-либо другой, и разнести оппозицию в щепки". Несмотря на то, что пройдут века, прежде чем весь смысл порохового оружия будет раскрыт в гражданских армиях Французской революции, ранним намеком на преобразование войны с помощью пороха стало принятие военной формы в эпоху Возрождения. Мундиры метко символизируют новые отношения между воином и национальным государством, которые шли рука об руку с переходом от рыцарства к гражданству. По сути, новое национальное государство будет заключать "единую" сделку со своими гражданами, в отличие от специальных, различных сделок, заключаемых монархом или папой с длинной цепочкой вассалов при феодализме. В старой системе у каждого было свое место в архитектуре иерархии. У каждого была своя сделка, такая же уникальная, как его герб и разноцветные вымпелы, которые над ним развевались.

Снижение альтернативных издержек для богатеев

Пороховое оружие радикально изменило природу общества еще одним способом. Оно отделило осуществление власти от физической силы, тем самым снизив альтернативные издержки меркантильной деятельности. Чтобы защитить себя, богатым купцам больше не нужно было полагаться на собственную ловкость и силу в рукопашном бою или на наемников с неопределенной лояльностью. Они могли надеяться на защиту со стороны новых, более крупных армий великих монархов. Как сказал Уильям Плейфейр о Средневековье, "До тех пор пока человеческая сила была силой, бесившей людей в случае вражды, ... [б]ыть одновременно богатым и могущественным долгое время было в те времена невозможно". С появлением пороха стало невозможно быть могущественным, не будучи богатым.

Статус и статическое понимание

По многим из тех же причин, по которым сегодня большинство людей не готовы предвидеть новую динамику информационного общества, ведущие мыслители средневекового общества не смогли предвидеть или понять подъем коммерции, сыгравший столь важную роль в формировании современного периода. Большинство людей пять веков назад рассматривали свое меняющееся общество в статичных терминах. Как сказал Хейзинга, "Очень мало имущества является, в современном смысле, ликвидным, а власть еще не ассоциируется преимущественно с деньгами; она все еще присуща человеку и зависит от своего рода религиозного благоговения, которое он внушает; она дает о себе знать помпезностью и великолепием или многочисленной вереницей верных последователей. Феодальное или иерархическое мышление выражает идею величия с помощью видимых знаков".

Поскольку люди позднего Средневековья прежде всего думали о статусе, они были плохо подготовлены к тому, чтобы понять, что купцы могут внести какой-то важный вклад в жизнь королевства. Почти все купцы без исключения были простолюдинами. Они находились в самом низу трех сословий, ниже дворянства и духовенства.

Даже самые проницательные мыслители позднесредневекового общества не смогли оценить важность торговли и других форм предпринимательства, не связанных с земледелием, для накопления богатства. Для них бедность была апостольской добродетелью. Они буквально не делали различий между богатым банкиром и нищим. По словам Хейзинги, "в третьем сословии не было принципиального различия ни между богатыми и бедными горожанами, ни между горожанами и сельскими жителями". В их схеме не имели значения ни род занятий, ни богатство, только рыцарский статус.

Эта слепота к экономическому измерению жизни была усилена церковниками, которые были идеологическими хранителями средневековой жизни. Они были настолько далеки от понимания важности коммерции, что одна широко приветствовавшаяся в XV веке программа реформ предлагала обязать всех лиц недворянского статуса посвятить себя исключительно ремеслам или сельскохозяйственному труду. Коммерция не играла никакой роли.

"Дата 1492 года, условно используемая для отделения средневековой истории от современной, служит не хуже любой другой точки разделения, поскольку в перспективе мировой истории плавание Колумба 'символизирует начало новых отношений' между Западной Европой и остальным миром."
— ФРЕДЕРИК К. ЛЕЙН

РОЖДЕНИЕ ИНДУСТРИАЛЬНОЙ ЭПОХИ

Многие из самых острых умов пятнадцатого века полностью пропустили одно из самых важных событий в истории, которое началось у них на глазах. Затмение феодализма ознаменовало начало великой современной фазы господства Запада. Это был период роста отдачи от насилия и масштабов предпринимательства. За последние два с половиной столетия современная экономика обеспечила беспрецедентный рост уровня жизни для той части мира, которая пользовалась ее наибольшими преимуществами. Катализатором этих изменений стали новые технологии – от порохового оружия до печатного станка, – которые изменили границы жизни настолько, что мало кто мог понять.

К последнему десятилетию пятнадцатого века такие исследователи, как Колумб, только начинали открывать проходы к огромным, неизвестным континентам. Впервые за многовековую историю существования человечества весь мир был вовлечен. Галеоны – новые высокомачтовые импровизации средиземноморских галер – обогнули земной шар, нанося на карту проходы, которые должны были стать торговыми путями и магистралями для болезней и завоеваний. Конкистадоры, орудуя своими новыми бронзовыми пушками на море и на берегу, открывали новые горизонты. Они находили богатства в золоте и пряностях, сажали семена новых товарных культур – от табака до картофеля – и закладывали новые пастбища для своего скота.

Первая промышленная технология

Так же, как пушка открывала новые экономические горизонты, печатный станок открывал новые интеллектуальные горизонты. Это была первая машина массового производства – знаменательная технология, охарактеризовавшая наступление индустриализма. Говоря так, мы разделяем мнение Адама Смита, высказанное им в Богатстве народов, о том, что промышленная революция уже произошла задолго до его написания. Конечно, она еще не достигла зрелости, но принципы массового производства и фабричной системы были хорошо отработаны. Его знаменитый пример с производителями булавок подтверждает этот тезис. Смит объясняет, как восемнадцать отдельных операций используются для производства булавок. Благодаря специализированной технологии и разделению труда каждый работник мог изготовить за день в 4800 раз больше булавок, чем человек мог изготовить самостоятельно.

Пример Смита подчеркивает тот факт, что промышленная революция началась на столетия раньше, чем принято считать историками. Большинство учебников относят возникновение индустриализма к середине восемнадцатого века. Это не такая уж необоснованная дата для начального этапа повышения уровня жизни. Но реальный мегаполитический переход от феодализма к индустриализму начался гораздо раньше, в конце пятнадцатого века. Его влияние ощущалось почти сразу в трансформации доминирующих институтов, особенно в закате средневековой церкви.

Историки, которые относят промышленную революцию к более позднему периоду, на самом деле измеряют нечто другое – взлет уровня жизни, связанный с массовым производством, приводимым в действие двигателями. Это повысило ценность неквалифицированного труда и привело к падению цен на широкий спектр потребительских товаров. Действительно, тот факт, что уровень жизни начал резко расти в разное время в разных странах, является подсказкой, что измеряется нечто другое, чем мегаполитический переход. Кембриджская экономическая история Европы говорит о "промышленных революциях" во множественном числе, прямо связывая их с устойчивым ростом национальных доходов. В Японии и России этот всплеск доходов задержался до конца девятнадцатого века. Повышение уровня жизни и устойчивый рост национального дохода в других частях Азии и некоторых частях Африки были явлением двадцатого века. В некоторых частях Африки устойчивый рост остается мечтой и по сей день. Но это не означает, что данные регионы не живут в современную эпоху.

Падение доходов в переходный период

Рост доходов не является синонимом появления индустриализма. Переход к индустриальному обществу был мегаполитическим событием, не измеряемым непосредственно в статистике доходов. Действительно, реальные доходы большинства европейцев падали в течение первых двух веков индустриальной эпохи. Они начали расти только в начале восемнадцатого века и восстановились до уровня 1250 года только в 1750 году. Мы относим начало индустриальной эпохи к концу пятнадцатого века. Именно индустриальные особенности технологий раннего модерна, включая огнестрельное оружие и печатные станки, ускорили крах феодализма.

Снижение стоимости знаний

Возможность массового производства книг была невероятно подрывной для средневековых институтов, так же как микротехнологии окажутся подрывными для современного национального государства. Печать быстро подорвала монополию церкви на слово Божье даже создав новый рынок для ереси. Идеи, противоречащие закрытому феодальному обществу, быстро распространялись, так как к последнему десятилетию пятнадцатого века было опубликовано 10 миллионов книг.

Поскольку церковь пыталась подавить печатный станок, большинство новых томов было опубликовано в тех областях Европы, где предписания установленной власти были наиболее слабы. Это может оказаться близкой аналогией с попытками сегодняшнего правительства США подавить технологию шифрования. Церковь пришла к выводу, что цензура не подавляет распространение подрывных технологий; она лишь гарантирует, что они будут использоваться в наиболее подрывных целях.

Устаревание монастырей

Многие, казалось бы, невинные виды использования печатного станка были подрывными по своему содержанию. Простое распространение информации о состояниях, которые могли заработать бесстрашные авантюристы и купцы, само по себе было мощным растворителем, размывающим узы феодальных обязательств. Соблазн новых рынков, а также необходимость и возможность финансировать армии и флоты в больших масштабах, придали деньгам ценность, которой им не хватало в феодальные века. Эти новые возможности для инвестиций, усиленные мощным оружием, которое повышало отдачу от насилия, делали пожертвование капитала лорда в глубинке или купца в городе в пользу церкви все более дорогостоящим. Таким образом, само создание инвестиционных возможностей за пределами земельных владений дестабилизировало институты феодализма и подорвало его идеологию.

Другим подрывным последствием печатного станка стало его влияние на резкое снижение стоимости воспроизведения информации. Важнейшей причиной того, что в Средние века грамотность и экономический прогресс были столь минимальными, была высокая стоимость ручного дублирования рукописей. Как мы уже видели, одной из основных производственных функций, которую взяла на себя церковь после падения Рима, было размножение книг и рукописей в бенедиктинских монастырях. Это было чрезвычайно дорогостоящее мероприятие. Одним из наиболее драматических последствий книгопечатания стало обесценивание скрипториев, где монахи трудились день за днем, месяц за месяцем над созданием рукописей, которые могли быть размножены за несколько часов печатными станками. Новая технология сделала бенедиктинский скрипторий устаревшим и дорогостоящим средством воспроизведения знаний. Это, в свою очередь, сделало религиозные ордена и церковь, которые поддерживали писцов, менее экономически важными.

Массовое производство книг положило конец монополии церкви на Священное Писание, а также на другие формы распространения информации. Широкая доступность книг снизила стоимость грамотности и тем самым увеличила число мыслителей, которые могли предложить свое мнение по важным вопросам, особенно богословским. Как сказал историк богословия Юэн Кэмерон, "серия вех публикаций" в первые два десятилетия шестнадцатого века заложила основу для применения "современной критики текста к Писанию".

Это "угрожало монополии" церкви, "ставя под сомнение переиначенные прочтения текстов, которые использовались для поддержки традиционных догм". Эти новые знания способствовали появлению конкурирующих протестантских сект, которые стремились сформулировать свои собственные толкования Библии. Массовое производство книг снижало стоимость ереси и давало еретикам большую аудиторию читателей.

Издательство также помогло разрушить средневековое мировоззрение. Рост доступности и снижение стоимости информации привели к отходу от взгляда на мир, удерживаемого скорее символизмом, чем причинно-следственными связями. "Образ мира символизма отличается безупречным порядком, архитектонической структурой, иерархической соподчиненностью. Каждая символическая связь подразумевает различие в ранге или святости. …Грецкий орех означает Христа; сладкое ядро – Его божественную природу, зеленая и мясистая внешняя кожура – Его человечность, деревянная оболочка между ними – крест. Таким образом, все вещи возводят мысли к вечному…". Символический способ мышления не только дополнял иерархическую структуру общества; он также подходил неграмотным. Идеи, переданные вырезанными в дереве символами, были доступны неграмотному населению. Напротив, появление печати в современный период привело к развитию причинно-следственных связей, используя научный метод, для грамотного населения.

ПАРАЛЛЕЛЬ С ДНЕМ СЕГОДНЯШНИМ

Средневековое общество, казавшееся таким стабильным и надежным в своих убеждениях в середине пятнадцатого века, быстро трансформировалось. Господствующий институт – церковь – увидел, что его монополия оспорена и разрушена. Авторитет, который не подвергался сомнению на протяжении веков, внезапно оказался под вопросом. Убеждения и верность, более священные, чем те, которые сегодня связывают любого гражданина с национальным государством, были пересмотрены и отменены в течение нескольких коротких лет, и все из-за технологической революции, которая вступила в свои права в последнее десятилетие пятнадцатого века.

Мы верим, что изменения, столь же драматические, как и пятьсот лет назад, произойдут снова. Информационная революция разрушит монополию власти национального государства так же уверенно, как пороховая революция разрушила монополию церкви. Существует поразительная аналогия между ситуацией в конце пятнадцатого века, когда жизнь была полностью пропитана организованной религией, и сегодняшней ситуацией, когда мир пропитан политикой. Церковь тогда и национальное государство сегодня – примеры институтов, доведенных до старческого маразма. Подобно позднесредневековой церкви, национальное государство в конце двадцатого века является глубоко обремененным институтом, который больше не может содержать себя. Его деятельность становится все более неактуальной и даже контрпродуктивной для процветания тех, кто еще недавно мог быть его убежденным сторонником.

"Бедный, жадный и расточительный"

Сегодня правительство предлагает ничтожную пользу за требуемые им деньги; такой была и церковь в конце пятнадцатого века. Как сказал церковный историк Юэн Кэмерон, "обедневшее местное священство, казалось, предлагало никчемное обслуживание за те деньги, которые оно требовало; большая часть того, что взималось, фактически "исчезала" в закрытых монастырях или в заумных областях высшего образования или администрации. Несмотря на то, что некоторые слои церкви получали щедрые дары, институт в целом умудрялся выглядеть одновременно бедным, жадным и расточительным". Трудно отрицать параллель с правительством конца двадцатого века.

Религиозные обряды в конце пятнадцатого века развивались подобно программам, процветающим сегодня в государствах всеобщего благосостояния. Не только особые благословения бесконечно умножались вместе с запасом святых и их мощей, но с каждым годом становилось больше церквей, больше монастырей, больше братств, больше исповедников (домашних священников), больше проповедников, больше соборных часовен, больше приходов, больше религиозных культов, больше религиозных содружеств, больше религиозных праздников и новых святых дней. Службы удлинялись. Молитвы и псалмы усложнялись. Один за другим появлялись новые монашеские ордена, просящие милостыню. В результате возникла институциональная перегрузка, подобная той, которая характерна для сильно политизированных обществ сегодня.

Со всех сторон распространились религиозные фестивали и праздничные дни. Религиозные службы стали более многочисленными, появились специальные праздники в честь семи скорбей Марии, ее сестер и всех святых из родословной Иисуса. Для верующих выполнение своих религиозных обязательств становилось все более дорогостоящим и обременительным, подобно тому, как сегодня растут расходы на то, чтобы оставаться в рамках закона.

Наказание невиновных

Тогда, как и сейчас, самые производительные слои населения несли растущее бремя перераспределения доходов. Эти расходы росли более резко, чем признавал кто-либо из представителей власти, из-за сдвигов в использовании капитала. Относительное преимущество владения землей по сравнению с денежным капиталом снижалось. Однако средневековый ум продолжал мыслить в терминах общества, ограниченного статусом, где социальное положение определялось тем, кем вы были, а не вашим умением эффективно распоряжаться капиталом. Мало или совсем не учитывались растущие альтернативные издержки, связанные с преувеличенными религиозными праздниками. Эти расходы больше всего ложились на более амбициозных и трудолюбивых крестьян, мещан и йоменов, которые в большей степени, чем аристократия, зависели от полезного использования своего капитала. Они были вынуждены нести непропорционально большие расходы на сервировку столов на бесконечных пирах и святых днях (праздниках), а также оплачивать содержание расточительной церковной бюрократии.

Контрпродуктивное регулирование

В конце пятнадцатого века церковь в значительной степени контролировала регуляторные полномочия, которые сейчас перешли к правительствам. Церковь доминировала в важных областях права, записывая сделки, регистрируя браки, заверяя завещания, лицензируя торговлю, оформляя право собственности на землю и определяя условия торговли. Детали жизни почти так же тщательно регулировались каноническим правом, как сегодня – бюрократией, и с той же целью. Сегодня политическое регулирование изобилует путаницей и противоречиями, как и каноническое право пятьсот лет назад. Эти правила часто подавляли и усложняли коммерческую деятельность таким образом, что было видно, что мысли регулирующих органов были далеки от содействия производительности.

Например, в течение целого года запрещалось вести дела в тот же день недели, на который выпадало двадцать восьмое декабря. Таким образом, если это был вторник, то никакие юридические дела не могли вестись по вторникам в качестве обязательного выражения благочестия в память о дне Избиения младенцев. В те годы, когда 28 декабря выпадало на любой другой день, кроме воскресенья, этот запрет затруднял возможность многих видов торговли, увеличивая расходы за счет задержки сделок или их полного прекращения.

Монопольное ценообразование

Для укрепления монопольных цен также было введено каноническое право. Церковь получала значительные доходы от продажи квасцов, добываемых на ее землях в Тольфа, Италия. Когда некоторые из клиентов в текстильной промышленности стали отдавать предпочтение более дешевым квасцам, импортируемым из Турции, Ватикан попытался сохранить монопольное ценообразование с помощью канонического права, объявив греховным использование менее дорогостоящих квасцов. Купцы, которые продолжали покупать более дешевый турецкий товар, были отлучены от церкви. Знаменитый запрет на употребление мяса в пятницу был того же рода. Церковь была не только крупнейшим феодальным землевладельцем; она также владела крупными рыбными промыслами. Отцы церкви обнаружили богословскую необходимость для благочестивых людей есть рыбу, что не случайно обеспечило спрос на их продукт в то время, когда транспортные и санитарные условия препятствовали употреблению рыбы.

Как и национальное государство сегодня, позднесредневековая церковь не только регулировала конкретные отрасли для непосредственного обеспечения собственных интересов; она также максимально использовала свои регулятивные полномочия для получения дохода другими способами. Клерикалы прилагали особые усилия, чтобы издать правила и эдикты, которые было трудно соблюдать. Например, кровосмешение имело очень широкое определение, так что даже дальние родственники и лица, связанные только брачными узами, нуждались в особом разрешении церкви для заключения брака. Поскольку во многих небольших европейских деревнях до эпохи современных путешествий это касалось практически всех, продажа отказов от кровосмесительных браков стала процветающим источником дохода церкви. Даже сам секс в браке был жестко ограничен церковным регулированием. Сексуальные отношения между супругами были запрещены по воскресеньям, средам и пятницам, а также в течение сорока дней перед Пасхой и Рождеством. Кроме того, пары должны были воздерживаться от секса в течение трех дней до принятия причастия. Другими словами, супружеским парам запрещалось заниматься сексом без индульгенции в течение минимум 55% дней в году. В книге Епископский бордель историк Э. Дж. Берфорд предполагает, что эти "идиотские" правила заключения брака помогли стимулировать рост средневековой проституции, от которой церковь получила огромную прибыль. Берфорд сообщает, что епископ Винчестерский на протяжении многих веков был директором лондонских публичных домов в районе Бэнксайд в Саутворке. Кроме того, церковная нажива на проституции была отнюдь не только местечковым английским делом:

"Папа Сикст IV (ок. 1471), который предположительно заразился сифилисом от одной из своих многочисленных любовниц, стал первым папой, выдававшим лицензии проституткам и взимавшим налог с их доходов, что значительно увеличило папские доходы. Действительно, Римская курия частично финансировала строительство собора Святого Петра за счет этого налога и продажи лицензий. Его преемник, Папа Лев X, по слухам, заработал на продаже лицензий около двадцати двух тысяч золотых дукатов, что в четыре раза больше, чем он заработал на продаже индульгенций в Германии."

Даже знаменитое правило безбрачия, налагаемое на священников, было прибыльным источником дохода для средневековой церкви. Как сообщает Берфорд, церковь ввела "рэкет, известный как куллагиум" (от латинского colligāre “собирать” – прим. пер.), – плату, взимаемую с "сожительствующих священников". Это оказалось настолько прибыльным, что епископы во Франции и Германии ввели его единообразно для всех священников, несмотря на то, что Латеранский собор в 1215 году осудил "эту позорную торговлю, посредством которой такие прелаты регулярно продают разрешение на грех".

Это был всего лишь один из многих прибыльных рынков для продажи лицензий на нарушение канонических права и правил – торговли, мотивированной той же логикой, которая побуждает хватких политиков искать произвольные регулирующие полномочия над торговлей.

Индульгенции

Право произвольно регулировать – это также право продавать освобождение от вреда, который может нанести такое регулирование. Церковь продавала разрешения, или "индульгенции", дающие право на все – от освобождения от мелких обременений в торговле до разрешения есть молочные продукты в Великий пост. Эти "индульгенции" продавались по высоким ценам не только аристократии и богатым бюргерам. Их также упаковывали как лотерейные призы, подобно сегодняшним государственным лотереям, чтобы привлечь копейки бедняков. Торговля индульгенциями росла по мере того, как расходы церкви превышали ее доходы. Это заставило многих сделать очевидный вывод, что институциональная церковь использует свои полномочия в первую очередь для получения доходов. Как сказал один современный критик, "[К]аноническое право было создано исключительно для того, чтобы заработать много денег; тот, кто хочет быть христианином, должен купить себе выход из положений христианства".

Перегруженность бюрократией

Расходы на поддержку институционализированной религии в конце пятнадцатого века достигли исторической крайности, подобно тому, как сегодня расходы на поддержку правительства достигли крайности маразматической. Чем больше жизнь насыщалась религией, тем более дорогой и бюрократичной становилась церковь. По словам Камерона, "гораздо легче было найти людей для заполнения значительно возросшего числа церковных должностей в конце Средневековья, чем найти деньги для их оплаты". Подобно тому, как сегодня обанкротившиеся правительства изыскивают доходы контрпродуктивными способами, так же поступала и церковь пятьсот лет назад. Действительно, церковники использовали некоторые из тех же хищнических приемов, которыми орудуют политики сегодня.

Средневековая церковь пятьсот лет назад, как и национальное государство сегодня, потребляла больше ресурсов общества, чем когда-либо прежде или когда-либо в будущем. Церковь тогда, как и государство сегодня, казалась неспособной функционировать и поддерживать себя даже на рекордные суммы доходов. Как государство стало доминировать в позднеиндустриальной экономике, тратя более половины всех доходов в некоторых странах Западной Европы, так и церковь доминировала в позднефеодальной экономике, истощая ресурсы и тормозя рост.

Дефицитное расходование в пятнадцатом веке

Церковь прибегала ко всем мыслимым способам, чтобы выжать больше денег из своих прихожан для пропитания разросшейся бюрократии. Регионы, находящиеся под властью церкви, должны были платить все более высокие налоги. В провинциях и королевствах, где Церковь не имела прямой налоговой власти, Ватикан вводил "аннаты" – платежи, которые местный суверен должен был выплачивать вместо прямых церковных налогов.

Церковь, как и государство сегодня, также расхищала свою казну, перенаправляя средства из благотворительных фондов, предназначенных для конкретных целей, на оплату общих накладных расходов.

Бенефиции (доходы, сопряженные с церковным званием) и продажные религиозные должности торговались открыто, как и доходы от десятины. По сути, проценты с десятины стали церковным эквивалентом облигаций, выпущенных современными правительствами для финансирования их хронических дефицитов.

Хотя церковь была идеологическим защитником феодализма и критиком торговли и капитализма, подобно сегодняшнему национальному государству, она использовала все доступные маркетинговые технологии для оптимизации собственных доходов. Церковь вела процветающий бизнес по продаже таинств, включая освященные свечи, ветви, освященные в Вербное воскресенье, "травы, освященные в праздник Успения, и множество видов святой воды".

Подобно современным политикам, которые угрожают избирателям сокращением вывоза мусора и другими неприятностями, если те отказываются платить более высокие налоги, религиозные власти в XV веке также были склонны прекращать религиозные службы, чтобы шантажировать прихожан уплатой произвольных поборов. Часто штрафы налагались за какие-то мелкие проступки, совершенные несколькими людьми, которые даже не обязательно должны были быть членами данной общины. Например, в 1436 году епископ Жак Дю Шателье, "очень показной и хваткий человек", закрыл церковь Невинных в Париже на двадцать два дня, прекратив все религиозные службы в ожидании выплаты непомерно большого штрафа двумя нищими. Мужчины поссорились в церкви и пролили несколько капель крови, которые, как утверждал епископ, осквернили церковь. Он не разрешал никому использовать церковь для венчания, погребения или обычных календарных таинств, пока не будет уплачен штраф.

Итальянские бродяги (что б Папу повеселили)
двадцать тысяч дукатов в этом году отвалили.
И священнику (сверх платы) они
подогнали (шлюху, или две, иль три…).
Все решили: несомненно божество
с теми бродягами имеет родство.
— АНГЛИЙСКАЯ БАЛЛАДА XV ВЕКА

Ненависть к церковным лидерам

Неудивительно, что общественное мнение конца XV века презирало высшее и низшее духовенство, так же как сегодня общественное мнение в сильно политизированных обществах презирает бюрократию и политиков. Как сказал Йохан Хейзинга, "Ненависть – правильное слово для этого контекста, потому что ненависть была не скрытой, а всеобщей и постоянной. Народ никогда не уставал слушать, как обличают пороки духовенства". Отчасти причина того, что люди были убеждены в "жадности и расточительности" Церкви, заключается в том, что это было правдой. "Мирская суетность высших чинов духовенства и деградация низших классов" были слишком очевидны, чтобы оставаться незамеченными. От приходского священника до самого Папы Римского, духовенство оказалось таким коррумпированным, каким может быть только персонал доминирующего института.

Пятьсот лет назад Папа Римский, Александр VI, заставил бы даже Джухо Андреотти и Билла Клинтона казаться образцами честности. Александр VI был известен своими бурными вечеринками. Будучи кардиналом в Сиене, он устроил знаменитую оргию, на которую были приглашены только "самые красивые молодые женщины Сиены, но их ‘мужья, отцы и братья’ не были". Сиенская оргия была знаменитой, но впоследствии она оказалась скромной по сравнению с теми, которые Александр устраивал уже после того, как стал Папой. Пожалуй, самым пышным был так называемый "Балет каштанов", в котором участвовали "пятьдесят самых красивых шлюх" Рима в конкурсе совокупления с отцами церкви и другими важными римлянами. Как описывает Уильям Манчестер, "слуги вели счет оргазмам каждого мужчины, поскольку Папа очень восхищался мужественностью... После того, как все выдохлись, Его Святейшество раздал призы – плащи, сапоги, шапки и тонкие шелковые туники. Победителями, писал мемуарист, становились те, кто занимался любовью с этими куртизанками наибольшее количество раз".

Александр стал отцом по меньшей мере семи, а возможно, и восьми незаконнорожденных детей. Один из его явных сыновей, Джованни, был так называемым Infans Romanus (ребенком Рима), родившимся у незаконнорожденной дочери Александра, Лукреции Борджиа, когда ей было восемнадцать лет. В секретной папской булле Александр признал себя отцом Джованни. Если он и не был отцом, то уж точно был дедом с обеих сторон. Папа был вовлечен в трехстороннюю кровосмесительную связь с Лукрецией, которая также была любовницей Хуана, герцога Гандии, старшего незаконнорожденного сына Александра, а также любовницей другого незаконнорожденного сына, кардинала Чезаре Борджиа. Чезаре был государем церкви, который послужил Никколо Макиавелли источником вдохновения для написания Государя. Чезаре был убийцей, как и Папа, который, как известно, замышлял несколько убийств. Кто-то из них, очевидно, приревновал Хуана, чье безжизненное тело было выловлено из реки Тибр 15 июня 497 года.

Руководство позднесредневековой церкви было столь же коррумпировано, как и руководство национального государства сегодня.

"Сегодня я дважды стал отцом, благослови Господь".
— РОДОЛЬФ АКРИКОЛА, узнав, что его наложница родила сына в день его избрания аббатом.

ЛИЦЕМЕРИЕ

Под "маской благочестия" позднесредневековое общество было удивительно богохульным, непочтительным и развратным. Церкви были излюбленным местом свиданий молодых мужчин и женщин, а также частым местом сбора проституток и продавцов непристойных изображений. Историки сообщают, что "непочтительность повседневной религиозной практики была почти беспредельной". Хористы, нанятые для отпевания душ умерших, обычно вставляли в мессу нецензурные слова. Бдения и процессии, которые играли гораздо большую роль в средневековой религиозной практике, чем сегодня, тем не менее, были "опозорены сквернословием, насмешками и пьянством". Так говорил ведущий богословский авторитет позднесредневековой Европы Дионис Картезианец.

Хотя такое замечание можно оспорить как сетования чопорного моралиста, это всего лишь одно из многих свидетельств, рисующих одну и ту же картину. Есть все основания полагать, что пошлость и святость часто были близкими спутниками в средневековой жизни. Например, паломничества так часто перерастали в беспорядки и разврат, что высокодуховные реформаторы безуспешно требовали их прекращения. Местные религиозные процессии также были регулярным поводом для толпы, чтобы совершать акты вандализма, грабежи и вообще предаваться пьяным выходкам. Даже если люди сидели спокойно, чтобы послушать мессу, они часто не были трезвы. В церкви употреблялось огромное количество вина, особенно в праздничные ночи. Отчеты Страсбургского совета показывают, что те, кто "бдели в молитве" в ночь святого Адольфа, выпили 1100 литров вина, предоставленного советом в честь праздника.

Жан Жерсон, ведущий теолог XV века, сообщает, что "самые святые праздники, даже ночь на Рождество", проводились "в разврате, игре в карты, сквернословии и богохульстве". Когда их упрекали за эти промахи, простые люди "ссылались на пример дворян и духовенства, которые безнаказанно ведут себя подобным же образом".

Набожность и сострадание

Набожность, которая в позднем Средневековье оправдывала насыщение общества организованной религией, служила той же цели, что и "сострадание", призванное оправдать политическое господство над жизнью сегодня. Продажа индульгенций для удовлетворения нужд набожности без моральных основ аналогична щедрым расходам на социальное обеспечение для удовлетворения притворного сострадания без благотворительности. В значительной степени несущественно, был ли реальный эффект принятых практик направлен на улучшение морального облика или спасение душ, точно так же, как несущественно, действительно ли программа социального обеспечения улучшает жизнь людей, на которых она направлена. "Набожность", как и "сострадание", было почти суеверным призывом.

Во времена, когда причинно-следственные связи едва ли были понятны, ритуалы и таинства Церкви пронизывали каждую фазу жизни. "... Путешествие, задание, визит в равной степени сопровождались тысячей формальностей: благословениями, церемониями, формулами". Молитвы, написанные на кусочках пергамента, навешивались на страдающих от лихорадки, как ожерелье. Истощенные девочки прикалывали локоны своих волос перед изображением Святого Урбана, чтобы предотвратить дальнейшее выпадение. Крестьяне в Наварре маршировали в процессиях за изображением Святого Петра, чтобы вымолить дождь во время засухи. Люди охотно перенимали эти и другие "неэффективные методы снятия тревоги, когда эффективные были недоступны".

Два ужасных способа создать святыню

Люди были настолько убеждены в чудодейственных свойствах мощей святых, что смерть какого-нибудь особо благочестивого человека часто вызывала безумную спешку, чтобы разделать тело. После того как Фома Аквинский скончался в монастыре Фоссануова, монахи обезглавили и сварили его тело, чтобы завладеть его костями.

Когда святая Елизавета Венгерская упокоилась, "толпа поклонников пришла и разрезала или разорвала полоски льна, покрывавшего ее лицо; они отрезали волосы, ногти, даже соски".

Набожность без добродетели

Средневековый ум рассматривал святых и их мощи как часть арсенала веры в мире, который был холоднее зимой, темнее ночью и отчаяннее перед лицом болезней, чем известный читателю этой книги. Более категорично, чем в современный период, люди в Средние века верили, что демоны существуют, что Бог активно вмешивается в мир, и что молитва, покаяние и паломничество заслуживают божественной благосклонности.

Простое утверждение, что люди верили в Бога, не может передать ни интенсивность их приверженности, ни очевидную легкость, с которой средневековая набожность, казалось, уживалась с грехом. Вера в действенность обрядов, ритуалов и таинств была настолько распространена, что, возможно, неизбежно подрывала актуальность добродетельного поведения. Для любого греха или духовного недостатка было найдено средство – покаяние, которое очистило бы любого через то, что стало называться "математикой спасения".

Религия стала настолько всепроникающей, что ее искренность неизбежно начала ослабевать. Как сказал Хейзинга, "Религия, пронизывающая все отношения в жизни, означает постоянное смешение сфер святого и вульгарного мышления. Святые вещи станут слишком обыденными, чтобы их можно было глубоко прочувствовать". Так и произошло.

ПАДЕНИЕ ВЛИЯНИЯ ЦЕРКВИ

К концу пятнадцатого века церковь была не только столь же коррумпирована, как сегодня национальное государство, но и сильно тормозила экономический рост. Церковь вовлекала большие объемы капитала в непродуктивную деятельность, налагая бремя, которое ограничивало производительность общества и подавляло торговлю. Эти обременения, как и те, которые сегодня налагает национальное государство, были многочисленными. Мы знаем, что произошло с организованной религией после пороховой революции: были созданы сильные стимулы для сокращения религиозных институтов и снижения их расходов. Когда традиционная церковь отказалась это делать, протестантские секты воспользовались возможностью конкурировать с ней. При этом они использовали почти все мыслимые средства, чтобы снизить стоимость благочестивой жизни:

Бедность превратилась из апостольской добродетели в нежелательную и часто порицаемую социальную проблему. Чтобы понять, как сокращение церкви высвободило производительность, необходимо рассмотреть множество способов, которыми церковь стояла на пути роста до разрушения ее монополии. Подобно современному национальному государству, церковь в конце пятнадцатого века налагала на себя невероятное бремя чрезмерных расходов.

1. Прямые расходы, такие как десятина, налоги и сборы, питали разросшуюся церковную бюрократию. Десятина была характерна и для протестантских церквей, пришедших на смену средневековой "Святой матери-церкви", но в городах ее, как правило, не собирали. По сути, конец церковной монополии привел к снижению предельных налоговых ставок в регионах с наиболее развитой торговлей.

2. Религиозные доктрины затрудняли накопление. Главным злодеем средневековой церкви был "скряга" – человек, который копил свое золото, рискуя своей душой. Требование к верующим финансировать "добрые дела" влекло за собой дорогостоящие пожертвования в пользу церкви. Доктрина "удовлетворения" обязывала тех, кто заботился о спасении, совершать мессы или "отпевания", чтобы избежать чистилища. Лютер прямо атаковал это в восьмом и тринадцатом из девяноста пяти тезисов. Он писал, что "умирающий заплатит все свои долги своей смертью". Другими словами, капитал верующего протестанта мог быть передан его наследникам. Согласно протестантской доктрине, не было нужды наделять капеллы правом повторять отпевания, обычно в течение тридцати лет, а иногда, для очень богатых, бессрочно.

3. Идеология средневековой церкви также поощряла отторжение капитала на приобретение реликвий. Многочисленные культы реликвий были наделены значительными суммами для приобретения физических объектов, связанных с Христом или различными святыми. Очень богатые люди даже собирали личные коллекции реликвий. Например, курфюрст Фридрих Саксонский собрал коллекцию из девятнадцати тысяч реликвий, некоторые из которых были приобретены во время паломничества в Иерусалим в 1493 году. Его коллекция включала то, что он считал "телом одного из убитых Иродом младенцев, молоком Девы Марии и соломой из хлева Рождества Христова". Предположительно, прибыль на капитал, вложенный в эти реликвии, была низкой. Переход к акценту на вере и понятию избранности снизил важность приобретения атрибутов христианской жизни для использования в качестве талисманов и побудил деньги найти более продуктивные каналы, приносящие доход, который монарх мог использовать.

4. Появление протестантских конфессий разрушило экономические монополии средневековой церкви и привело к значительному ослаблению регулирования. Как мы уже видели, каноническое право часто искажали для поддержки церковных монополий и коммерческих интересов. Поскольку у новых конфессий было меньше экономических интересов, которые нужно было защищать и продвигать, их версия религиозной доктрины, как правило, приводила к большей свободе с меньшим количеством запретов на торговлю.

5. Протестантская революция отменила многие обряды и ритуалы средневековой церкви, которые отнимали время верующих. Обряды, таинства и святые дни были так многочисленны, что к концу пятнадцатого века поглотили почти весь календарь. Эта церемониальная перегрузка была логическим следствием настойчивого стремления Церкви "...умножать молитвенные или богослужебные действа сколько угодно и получать от них выгоду". Они и умножали. Производительность труда была обременена более длинными и сложными службами, обязательствами читать повторяющиеся молитвы во время покаяния и увеличением числа праздников святых, во время которых нельзя было работать. Многочисленные предписания и церемонии сменяли друг друга, значительно сокращая время, отведенное для продуктивной работы. Это, возможно, мало что изменило в ритме средневекового земледелия, в котором было занято более 90 процентов населения. В течение сезонов было много периодов, когда полевой труд не требовался ежедневно. Урожайность сельскохозяйственных культур в средневековых условиях, вероятно, больше зависела от погоды и неконтролируемой частоты нашествий армий, болезней и саранчи, чем от какого-либо незначительного добавления труда сверх предусматриваемого церковным календарём минимума.

Серьезная проблема снижения производительности труда возникла не так остро в сельском хозяйстве, как в прочих областях. Требования церкви ко времени были намного меньше совместимы с ремесленной работой, производством, транспортом, торговлей или любым другим видом деятельности, где производительность и прибыльность в решающей степени определялись количеством времени, посвященного выполнению задачи.

Возможно, не случайно великий переход в конце пятнадцатого века произошел в то время, когда земельная рента росла, а реальные доходы крестьян снижались. Прирост населения привел к снижению урожая с общих земель, часто расположенных вокруг рек и ручьев, от которых крестьяне зависели для выпаса скота, а в некоторых случаях – для добычи рыбы и дров. Снижение уровня жизни заставляло крестьян все острее искать альтернативные источники дохода. В результате "все больше и больше сельского населения обращалось к мелкотоварному производству для рынка, прежде всего текстиля, в процессе, известном как ‘подработка’ или ‘протоиндустриализация’". Обряды, налагаемые церковью, препятствовали не только попыткам более амбициозных крестьян дополнить свои доходы от земледелия ремесленной работой, но и любому перераспределению усилий в новых экономических направлениях.

Одним из наиболее заметных вкладов протестантских сект в производительность труда был отказ от сорока праздничных дней. Это не только снизило значительные расходы на проведение фестивалей, включая оснащение деревенских столов едой и напитками, но и высвободило много ценного времени. Безоговорочно, каждый, кто перестанет чтить сорок лишних праздничных дней, сможет добавить к своей годовой производительности триста человеко-часов или даже более. Короче говоря, отказ от церемониальной перегрузки в средневековой церкви открыл путь для заметного увеличения производства просто за счет высвобождения времени, которое иначе было бы потрачено впустую.

6. Нарушение церковной монополии привело к выбросу огромного количества активов, которые приносили низкую прибыль под церковным управлением – ситуация, имеющая очевидные параллели с государственными владениями в конце двадцатого века. Церковь была крупнейшим феодальным землевладельцем. Ее контроль над землей сравнялся с контролем государства в современных высоко политизированных обществах, превышая 50 процентов от общего количества в некоторых европейских странах, таких как Богемия. Согласно каноническому праву, как только имущество переходит под контроль Церкви, оно не может быть отчуждено. Таким образом, владения церковной землей постоянно росли, поскольку церковь получала все больше даров от верующих для финансирования различных служб социального обеспечения, отпеваний и других видов деятельности.

Хотя трудно точно измерить относительную производительность церковных владений, она должна была быть намного ниже в конце Средневековья, чем в начале этой эпохи. К четырнадцатому веку усиление внимания к рыночному производству, а не натуральному хозяйству, привело к тому, что большинство светских лордов превратились из неграмотных старост в профессиональных управляющих, способных оптимизировать производство своих владений. Их стимулы привели к тому, что они быстро опередили производительность церковных земель, которые в теории обычно не приносили никому частной прибыли. Несомненно, некоторые из более мирских князей-епископов распоряжались своими владениями так же, как и светские лорды. Однако производительность других объектов церковной собственности наверняка пострадала бы от неудач безразличного управления огромным, далеко расположенным учреждением, недостатки которого были бы схожи с недостатками государственной и коммунальной собственности сегодня. Очевидно также, что упадок монастырей привел к перераспределению ресурсов, которые больше не требовались для размножения книг и рукописей после появления печатного станка.

7. Как мы подробно рассказывали в Великой расплате, некоторые протестантские секты немедленно отреагировали на пороховую революцию, изменив свои доктрины таким образом, чтобы поощрить торговлю, например, сняв запрет на ростовщичество или кредитование под проценты. Идеологическая оппозиция средневековой церкви капитализму сдерживала рост. Основной идеологической направленностью церковного учения было укрепление феодализма, в котором церковь имела большую долю, будучи крупнейшим феодальным землевладельцем. Осознанно или нет, но церковь стремилась сделать религиозные добродетели своими собственными экономическими интересами, воюя против развития производства и независимого коммерческого богатства, которые были призваны дестабилизировать феодальную систему. Запреты против "аванса", например, применялись в основном к коммерческим сделкам, а не к феодальным поборам, и никогда к продаже индульгенций. Печально известные попытки Церкви установить "справедливую цену" на товары в торговле, как правило, подавляли экономическую отдачу от тех товаров и услуг, где сама Церковь не была производителем.

Запрет на "ростовщичество" был ярким примером сопротивления церкви коммерческим инновациям. Банковское дело и кредит имели решающее значение для развития крупных коммерческих предприятий. Ограничивая доступность кредитов, церковь тормозила рост.

8. Также примечательно, что сосредоточившись на Библии как на тексте, новые конфессии помогли разрушить образ мышления средневековой церкви и ее идеологию. Оба эти факта ставили препятствия на пути роста. Культурное программирование позднего Средневековья побуждало людей видеть мир с точки зрения символического подобия, а не причинно-следственных связей. Это замыкало рассуждения. Это также указывает на отход от меркантилистской концепции жизни. Мышление в рамках символических эквивалентов нелегко перевести в мышление в контексте рыночной стоимости. "Три сословия представляют добродетели Богородицы. Семь курфюрстов империи означают добродетели. Пять городов Артуа и Иено, которые в 1477 году остались верны Бургундскому дому, – это пять мудрых дев… Таким же образом обувь означает заботу и усердие, чулки – настойчивость, подвязка – решительность и т.д.". Как следует из этого примера, приведенного выдающимся средневековым историком Йоханом Хейзингой, в мышлении доминировали догмы, жесткие символы и аллегории, которые связывали все аспекты жизни в плане иерархического подчинения. Каждая профессия, каждая деталь, каждый цвет, каждое число, даже каждый элемент грамматики был связан с грандиозной системой религиозных представлений.

Таким образом, обыденные мелочи жизни интерпретировались не с точки зрения их причинно-следственных связей, а в терминах статичных символов и аллегорий. Иногда олицетворяя добродетели и пороки, каждая вещь обозначала что-то, что обозначало нечто другое, причем так, что часто лишь блокировало, а не проясняло причинно-следственные связи. Чтобы еще больше запутать ситуацию, нередко отношения произвольно связывались в системы чисел. Особенно важную роль сыграли семерки. Это были семь добродетелей, семь смертных грехов, семь прошений молитвы "Отче наш", семь даров Святого Духа, семь страстей, семь блаженств и семь таинств, "представленных семью животными и сопровождаемых семью болезнями".

Журналистика XV века

Будь новостная заметка написана в пятнадцатом веке, она не отвечала бы ни одному из классических приемов освещения фактов, разве что косвенно, через аллегорическое олицетворение. Рассмотрим запись в частном дневнике об убийствах бургундцев в Париже пятнадцатого века:

"Тогда появилась богиня Раздора, жившая в башне Злого Совета, и пробудила Гнев, безумную женщину, и Жадность, и Ярость, и Месть, и взялись они за всевозможное оружие, и с позором изгнали Разум, Справедливость, Память о Боге и Умеренность. Тогда Безумие их разъярило, а Убийство и Резня убивали, рубили, предавали смерти, истребляли всех, кого находили в тюрьмах… а Любостяжание заправляло юбки за пояс вместе с Мародерством, дочерью своей, и Лихоимством, сыном своим… После этого все вышеупомянутые пошли под руководством своих богинь, то есть Гнева, Любостяжания и Мстительности, которые провели их через все публичные тюрьмы Парижа и т. д."

Отход от средневековой парадигмы помог подготовить людей к "современному" мышлению о причине и следствии, а не к символическим связям и аллегорической персонификации. Нет необходимости утверждать, что доктрина и образ мышления позднесредневековой церкви были неискренними, чтобы увидеть, что они имели тенденцию тесно соответствовать потребностям аграрного феодализма, оставляя очень мало места для торговли и тем более промышленного развития. Это был скорее случай, когда церковь как доминирующий институт формировала моральные, культурные и правовые ограничения таким образом, что они тесно соответствовали императивам феодализма. По этой же причине те ограничения плохо подходили для нужд индустриального общества, так же как моральные, культурные и правовые ограничения современного национального государства плохо подходят для облегчения торговли в информационную эпоху. Мы верим, что государство, как и церковь, будет революционизировано, чтобы способствовать реализации нового потенциала.

Протестантская доктрина о том, что небеса могут быть достигнуты только верой и без помощи молитв за умерших, была отброшена как теологический вопрос. Тем не менее, это была теология, соответствовавшая экономическим реалиям новой эпохи. Она удовлетворяла очевидную потребность в более экономически эффективном пути к спасению в то время, когда альтернативные затраты на вливание дополнительного капитала в раздутую церковную бюрократию внезапно возросли, люди стали меньше отдавать свои деньги церкви, поскольку у них не было другого выхода. Но когда они вдруг увидели возможность заработать в сто раз больше своего капитала, финансируя путешествие за пряностями на Восток, или получить меньшую, но все же многообещающую сумму процентов годовых, финансируя батальон для короля, они, понятно, искали милости Божьей там, где лежали их собственные интересы.

Многие купцы и другие простолюдины вскоре стали намного богаче своих предшественников, живших при феодализме. Резкое повышение уровня жизни среди купцов и мелких производителей раннего модерна было крайне непопулярно среди тех, чьи доходы и образ жизни рушились вместе с феодализмом. Ослабление монополии церкви и усиление мегаполитической власти богатых привело к резкому сокращению перераспределения доходов. Крестьяне и городская беднота, не ставшие непосредственными бенефициарами новой системы, горько завидовали тем, кто стал. Хейзинга описал преобладающее отношение, что вполне может быть важной параллелью с информационной революцией: "Ненависть к богатым, особенно к новым богачам, которых тогда было очень много, была всеобщей". Не менее поразительная параллель возникла в связи с огромным всплеском преступности. Разрушение старого порядка почти всегда вызывает всплеск преступности, если не откровенную анархию, как при феодальной революции, которую мы рассматривали в прошлой главе. В конце Средневековья, поскольку старые системы социального контроля разрушились, преступность также резко возросла. По словам Хейзинги, "Преступность стала рассматриваться как угроза порядку и обществу". Она может стать такой же угрозой и в будущем.

Современный мир родился в сумятице новых технологий, новых идей и вони черного пороха. Пороховое оружие и усовершенствованное судоходство дестабилизировали военную основу феодализма, тогда как новые коммуникационные технологии подорвали его идеологию. Среди элементов, которые помогла выявить новая технология печати, была коррупция церкви, чья иерархия, а также рядовые сотрудники уже были низко оценены обществом, которое парадоксальным образом ставило религию в центр всего. Это парадокс с очевидной современной параллелью разочарования в политиках и бюрократах в обществе, ставящем политику в центр всего.

Конец пятнадцатого века был временем разочарования, смятения, пессимизма и отчаяния. То были времена, весьма похожие на нынешние.

Tony Lightninng

Опубликовано 8 месяцев назад