public

Глава 10: СУМЕРКИ ДЕМОКРАТИИ

Когда мегаполитические условия сильно меняются, как это происходит сейчас, неизбежно меняется и организация власти. На самом деле, форма представительного правления традиционно была артефактом распределения грубой силы.

Время чтения 34 мин

"Демократические политические системы – это недавнее дело в историческом плане. Они имели короткое существование в Греции и Риме, после чего вновь появились в 18 веке, менее 200 лет назад… Возможно, цикл отречения начался снова".
— УИЛЬЯМ ПФАФФ

Не секрет, что демократия была относительно редким и мимолетным явлением в истории правительств. В те времена, древние и современные, когда демократия преобладала, ее успех зависел от мегаполитических условий, которые усиливали военную мощь и значимость масс. Историк Кэрролл Куигли исследовал эти характеристики в работе “Оружейные системы и политическая стабильность”.

В их число входят:

1. Дешевое и широко распространенное оружие. Демократия имеет тенденцию процветать, когда стоимость приобретения полезного оружия низка.

2. Оружие, которое может быть эффективно использовано любителями. Демократия более вероятна, когда каждый может использовать эффективное оружие, не проходя длительного обучения.

3. Военное преимущество большого числа пеших участников сражения.

Как отмечает Куигли, "периоды господства пехоты были периодами, когда политическая власть была более широко рассредоточена в обществе и демократия имела больше шансов на победу". Вряд ли это исчерпывающий каталог условий, при которых может существовать демократия. Если бы это было так, демократия не стала бы победоносной системой в конце двадцатого века. В сумерках индустриальной эпохи оружие было, пожалуй, дороже, чем когда-либо. И многие из самых эффективных видов оружия, безусловно, требовали специалистов для эффективного использования. Более того, война в Персидском заливе между США, их союзниками и Ираком доказала, насколько уязвимы крупные контингенты пехоты, даже если они находятся в окопах и оборонительных сооружениях. Так почему же на исходе двадцатого века демократия, как оказалось, процветает в этих условиях?

ДЕМОКРАТИЯ – БРАТ-БЛИЗНЕЦ КОММУНИЗМА?

В пятой главе мы предложили парадоксальное объяснение, а именно: демократия процветала как брат-близнец коммунизма именно потому, что она способствовала беспрепятственному контролю над ресурсами со стороны государства.

Этот вывод может показаться глупым для "здравого смысла" индустриальной эпохи. Мы не отрицаем, что в условиях индустриального общества демократические системы и коммунизм были разительными противоположностями. Но с точки зрения мегаполитической перспективы, как их скорее можно рассматривать с позиции информационного века, эти две системы имеют больше общего, чем можно было бы предположить.

В условиях, когда вооружение было гротескно дорогим, демократия стала механизмом принятия решений, максимизирующим контроль над ресурсами со стороны государства. Как и государственный социализм, демократические системы предоставляли огромные средства для финансирования массивного военного ведомства. Разница заключалась в том, что демократическое государство всеобщего благосостояния передавало в руки государства еще больше ресурсов, чем это могли сделать государственные социалистические системы. Это о чем-то говорит, потому что государственные социалистические или коммунистические системы претендовали практически на все активы, которые стоило иметь.

Рассматриваемое беспристрастно как механизм сбора ресурсов демократическое государство превосходит государственный социализм как рецепт обогащения государства. Как мы объясняли ранее, демократия позволила получить значительно больше денег для армии, потому что демократия совместима с частной собственностью и капиталистической производительностью.

Государственная социалистическая система была основана на доктрине, что государство владеет всем. Демократическое государство всеобщего благосостояния, напротив, предъявляло более ограниченные первоначальные требования.

Оно делало вид, что допускает частную собственность, хотя и условную, и тем самым использовало превосходные стимулы для мобилизации производства. Вместо того чтобы управлять всем с самого начала, демократические правительства на Западе позволили частным лицам владеть собственностью и накапливать богатство. Только после того, как богатство было создано, демократические национальные государства вмешались и обложили налогом большую его часть.

Слово "большой" должно быть написано с заглавной буквы. Например, в 1996 году пожизненная ставка федерального налога в США составляла семьдесят три цента на доллар. Для владельцев корпораций, получающих доход в виде дивидендов, ставка составляла восемьдесят три цента на доллар. А для тех, кто хотел оставить или передать деньги внукам, ставка федерального налога составляла девяносто три цента с доллара. Если учесть еще и налоги штатов и местные налоги , то демократическое правительство на всех уровнях конфискует львиную долю каждого доллара, заработанного в США. Хищнические налоговые ставки сделали демократическое государство де-факто партнером с долей от трех четвертей до девяти десятых во всех доходах. Конечно, это было не то же самое, что государственный социализм. Но близко к нему.

Демократическое государство просуществовало дольше, потому что оно было более гибким и собирало более значительные ресурсы по сравнению с теми, которые были доступны в Москве или Восточном Берлине.

"Неэффективность там, где она имеет значение"

Мы описали мегаполитические преимущества демократии как правила принятия решений для могущественного правительства как "неэффективность там, где это важно". По сравнению с коммунизмом, государство всеобщего благосостояния действительно было гораздо более эффективной системой. Но по сравнению с таким анклавом, как Гонконг, государство всеобщего благосостояния было неэффективным. Темпы роста в Гонконге были баснословными, но их превосходство заключалось именно в том, что житель Гонконга, а не правительство, мог прикарманить 85% выгоды от более быстрого роста.

Гонконг, конечно, не является демократическим государством. По сути, это ментальная модель той юрисдикции, чье процветание мы ожидаем увидеть в информационную эпоху. В индустриальную эпоху Гонконгу не нужно было быть демократическим государством, поскольку он был избавлен от неприятной необходимости собирать ресурсы для поддержки грозного военного ведомства. Гонконг был защищен от внешнего мира, поэтому он мог позволить себе поддерживать действительно свободную экономику.

Именно способность загребать ресурсы сделала демократию верховной структурой в мегаполитических условиях индустриальной эпохи.

Массовая демократия шла рука об руку с индустриализмом. Как сказал Элвин Тоффлер, массовая демократия "является политическим выражением массового производства, массового распределения, массового потребления, массового образования, средств массовой информации, массовых развлечений и всего остального". Теперь, когда информационные технологии вытесняют массовое производство, логично ожидать заката массовой демократии. Исчез важнейший мегаполитический императив, благодаря которому массовая демократия восторжествовала в индустриальную эпоху. Поэтому это лишь вопрос времени, пока массовая демократия не пройдет путь своего брата-близнеца – коммунизма.

Массовая демократия несовместима с информационной эпохой. Минутное размышление показывает, что технология информационной эпохи по своей сути не является массовой. В военном плане, как мы уже указывали, это открывает потенциал для "умного оружия" и "информационной войны", в которой "логические бомбы" могут саботировать централизованные системы командования и управления. Информационные технологии не только явно указывают на совершенствование оружия, управляемого специалистами; они также снижают решительность военных действий, улучшая относительное положение обороны. Микротехнологии позволяют резко увеличить военную мощь отдельных людей, одновременно снижая значимость массовых пехотных формирований.

В конечном счете, это означает конец массовой демократии, особенно в ее преобладающей форме – представительного самоуправления либо конгрессного, либо парламентского типа.

МЕГАПОЛИТИКА ИСКАЖЕНИЯ ИНФОРМАЦИИ

Когда мегаполитические условия сильно меняются, как это происходит сейчас, неизбежно меняется и организация власти. На самом деле, форма представительного правления традиционно была артефактом распределения грубой силы. Об этом свидетельствует сам факт того, что представители выбираются по географическому принципу, а не каким-то другим способом.

Подумайте об этом. В принципе, законодательный орган был бы столь же демократичным, если бы его члены выбирались в соответствии с любым произвольным делением населения.

Парламентские округа или округа Конгресса могут быть основаны на днях рождения или даже на алфавитных избирательных округах. Каждый родившийся 1 января мог голосовать из одного списка, состоящего из 256 кандидатов. Те, кто родился 2 января, от другого. Или каждый человек, чье имя начинается от "Аа" до "Аф", мог выбирать из одного списка кандидатов. Те, чьи имена начинались на "Аг", выбирали между собой. И так далее.

Сейчас такой системы не существует по нескольким причинам. Первая и достаточная причина заключается в том, что в восемнадцатом веке это было технологически непрактично. Но еще более важным является тот факт, что избирательные округа по дате рождения или по алфавиту не отражали и даже приблизительно не отражали то распределение грубой силы, которое должно было проявиться в голосовании в то время. Людей, которые разделяли не более чем дни рождения или первые несколько букв своих имен, было и остается чрезвычайно трудно организовать в какую-либо последовательную базу власти.

Почему господствуют географические срезы?

Голосование действительно началось как прокси для военного конкурса. И таковым оно и остается, хотя бы в завуалированном виде. Такие соревнования могут быть организованы по географическому признаку, реже – по родственному или религиозному.

Они не могут быть организованы на основе дней рождения или инициалов.

Они также не могут быть эффективно организованы по профессиям, за исключением тех случаев, когда профессии ограничены наследственными гильдиями, как касты в Индии, или группируются локально, как фермеры в Айове.

Вся суть существующих формул представительства заключается в том, что они представляют интересы, обусловленные географически, а не по каким-то другим параметрам.

Исторически сложилось так, что ключом к военному успеху был контроль над территорией. Все военные угрозы сформированы на местах.

Представительные системы направлены на то, чтобы обеспечить другое место для выражения этой власти. Тот факт, что они неизбежно склонны продвигать местные корыстные интересы, является артефактом формулы представительства. Географические избирательные округа побуждают представителей оказывать предпочтение особым группам в ущерб общим интересам, которые разделяют все жители страны.

Новые возможности впереди. Как показал анализ экономистов общественного выбора, незначительные на первый взгляд изменения в структуре выборов или способе подсчета голосов имеют большие и предсказуемые последствия в изменении результата. Вот почему серьезные студенты, изучающие политику сегодня, должны быть серьезными студентами, изучающими конституции. И это одно из соображений, которое заставило нас посмотреть за пределы конституций на конечную метаконституцию, определяемую преобладающими мегаполитическими факторами данной среды.

Технологические изменения уже сместили некоторые основы ограничения избирательного права географическими округами. Когда в восемнадцатом и девятнадцатом веках возникли современные представительские системы, почти все коммуникации были локальными. Большинство людей жили и умирали в нескольких милях от места своего рождения, и вся торговля и общение велись на местном уровне. Сегодня во всем мире существует мгновенная связь. Вы можете вести дела с человеком, находящимся за пять тысяч километров, почти так же легко, как с соседом. Все в большей степени экономика преодолевает географические ограничения.

Общество стало гораздо более мобильным. Так же, как и богатство в информационную эпоху. В отличие от сталелитейного завода, компьютерную программу нелегко сделать заложником местного политического процесса. Сталелитейный завод едва ли можно сдвинуть с места, когда законодатели решают обложить его налогом или регулировать деятельность его владельцев. Компьютерная программа может быть передана по модему со скоростью света в любую точку мира. Владелец может упаковать свой портативный компьютер и улететь. Это также подрывает мегаполитические основы географических избирательных округов.

Основная трудность, которую разделяют все представительные демократические системы в свете нашего анализа, заключается в том, что их географические избирательные округа в чрезмерной степени представляют корыстные интересы предприятий индустриальной эпохи. “Проигравшие" или "оставшиеся позади" – это идеальные избиратели, географически сконцентрированные и политически нуждающиеся. История индустриальной демократии подтверждает это. "Победители" из новых отраслей промышленности были хронически недопредставлены в законодательных дискуссиях даже в разгар индустриальной эпохи в 1930-х годах.

Тенденция политиков представлять существующих, устоявшихся конкурентов, а не новые предприятия, которые могут появиться, или потенциальных клиентов новых предприятий, вероятно, является неотъемлемой чертой представительного правления. Как утверждал Манкур Олсон в книге “Взлет и падение наций”, долгоживущие отрасли имеют тенденцию создавать более эффективные "распределительные коалиции" для лоббирования и борьбы за политическую добычу.

Эта проблема неизмеримо возрастает, когда речь идет об экономике информационного века. Более креативные участники новой экономики географически распределены. Поэтому они вряд ли образуют достаточную концентрацию, чтобы привлечь внимание законодателей, как это делают ловцы лосося в Шотландии или фермеры, выращивающие пшеницу в Саскачеване.

Действительно, многие из динамичных личностей новой экономики вряд ли являются гражданами даже самой обширной юрисдикции. Таким образом, у них будет мало "голосов" в законодательных дискуссиях представительных демократий. В качестве показательного примера можно привести неблаговидные усилия американских докторов математических наук, направленные на то, чтобы помешать иностранным математикам получить работу в США. Их ксенофобские заявления в Конгресс, направленные на то, чтобы запретить работодателям принимать на работу по заслугам, с большой долей вероятности будут услышаны. Устаревшее географическое представление, оставшееся от индустриальной эпохи, не принимает во внимание иностранных математиков или любых других важнейших участников процветания, которые не являются избирателями.

"Почему люди верят в легитимность демократических институтов? Ответить на этот вопрос почти так же сложно, как объяснить, почему люди верят в те или иные религиозные догмы, поскольку, как и в случае с религиозными верованиями, степень понимания, скептицизма и веры широко варьируется в обществе и во времени”.
— ХУАН Х. ЛИНЗ

Лишь немногие начали согласованно думать о последствиях технологических изменений для подрыва индустриализма и изменения распределения доходов.

Очевидно, что демократия вряд ли будет чем-то большим, чем рецептом узаконенного паразитизма, если доходы будут расходиться так широко, как это возможно в информационной экономике. Еще меньше тех, кто заметил подразумеваемую несовместимость между некоторыми институтами индустриального правительства и мегаполитикой постиндустриального общества. Независимо от того, признаются ли эти противоречия открыто или нет, их последствия будут становиться все более очевидными по мере того, как по всему миру будут множиться примеры политических неудач. Институты управления, возникшие в современный период, отражают мегаполитические условия одного или нескольких столетий назад. Они пережили переход от аграрного общества к городскому индустриализму. Но информационная эпоха может потребовать новых механизмов представительства, чтобы избежать хронической дисфункции и даже краха в советском стиле.

Во многих странах можно ожидать кризисов неправильного управления, поскольку политические обещания сдуваются, а у правительств заканчиваются кредиты и институциональная поддержка.

В конечном счете, должны появиться новые институциональные формы, способные сохранить свободу в новых технологических условиях и в то же время дать выражение и жизнь общим интересам, которые разделяют люди.

Все это указывает на конец массовой демократии, какой мы ее знали в двадцатом веке. Вопрос в том, что займет его место? Если бы единственной альтернативой массовой демократии была диктатура, при которой человек не имеет права голоса в своей судьбе, то можно было бы поддаться искушению присоединиться к "восстанию против будущего" неолуддитов. К счастью, однако, диктатура не является единственной альтернативой массовой демократии. Мы считаем, что технологии информационной эпохи приведут к появлению новых форм управления – точно так же, как сельскохозяйственная революция и, позднее, индустриальная эпоха привели к появлению своих собственных отличительных форм социальной организации.

Какими могут быть эти новые институты? Где-то, в какой-то юрисдикции, когда-то до наступления конца света, кто-то осознает потенциал, который предлагают компьютерные технологии для создания действительно представительного правительства. Предполагаемая проблема чрезмерных расходов на избирательные кампании и несомненное раздражение от хронической политической агитации могли бы быть решены в одно мгновение. Вместо того, чтобы избираться, представители могли бы выбираться путем сортировки совершенно случайно, с высокой статистической вероятностью того, что их таланты и взгляды будут совпадать со взглядами населения в целом.

Это была бы всего лишь современная версия древнегреческой системы отбора по жребию. Как подробно описывает Э. С. Стэйвли в своей авторитетной истории “Греческое и римское голосование и выборы”, многочисленные должности в Афинах, от магистратов до архонтов, выбирались путем сортировки вместо выборов. Это было ловко осуществлено, несмотря на механические ограничения на рандомизацию шансов, с помощью машины распределения, "или, как ее называли афиняне, клеротерион". Ряд черных и белых бобов использовался в качестве случайных счетчиков для определения того, кто будет выбран для замещения различных должностей, а также "для определения порядка, в котором племенные секции в Совете должны были выступать в качестве плитанеев".

Классическое происхождение этой идеи может придать ей дополнительную степень достоверности. Но ее главная привлекательность заключается именно в том, что она позволит избежать недостатков самоотбора в политике. Это статистически гарантирует, что меньше юристов и эгоистов будут заниматься общественными делами.

Законодательные органы могут состоять из настоящих представителей. Поскольку их не объединяла бы погоня за властью, и у них были бы ничтожные шансы в любом случае быть вновь избранными путем сортировки, они могли бы свободно вести дела правительства и формулировать политику на основе рационального анализа вопросов.

Прямые комиссионные

Сегодня у политиков, нацеленных на оптимизацию голосов, мало стимулов для последовательного анализа проблем. Поэтому неудивительно, что их достижения в реальном решении проблем столь жалки по сравнению с предпринимателями, руководителями предприятий и тренерами спортивных команд, которые получают вознаграждение в зависимости от результатов работы. Вознаграждение законодателей, основанное на результатах их деятельности, не сделает каждого выбранного наугад таким же эффективным, как Ли Куан Ю. Однако есть все основания полагать, что эффективность работы значительно повысится, если оплата труда законодателей будет зависеть от какого-либо объективного показателя эффективности, например, роста дохода на душу населения после уплаты налогов. Платите им по результатам работы, и вероятность того, что они будут работать, возрастет в тысячу раз.

Выигрыш для общества от политики, повышающей реальный доход за вычетом налогов, может быть огромным. Почему бы не платить премьер-министрам и президентам хотя бы малую долю прибыли, которую приносит их политика? Средства на такие выплаты можно было бы собирать в виде небольшого, ненавязчивого налога. Такое соглашение освободило бы общество от угрозы, с которой оно сегодня сталкивается со стороны амбициозных людей с особым политическим талантом, таких как Ричард Никсон и Билл Клинтон.

"Они приносили ему золото, серебро и одежду; но "Христос" раздал все это бедным. Когда подносили дары, он и его спутница падали на земь и возносили молитвы, но затем, поднявшись на ноги, он приказывал собравшимся поклониться ему. Позже он организовал вооруженную группу, которую водил по сельской местности, подкарауливая и грабя путников, встречавшихся им на пути. Но и здесь его амбиции были направлены не на то, чтобы стать богатым, а на то, чтобы ему поклонялись.
Он раздал всю добычу тем, у кого ничего не было, включая, надо полагать, и своих собственных последователей".
— НОРМАН КОН

Личности мессианского типа

Слишком мало внимания уделяется тому факту, что избирательная политика заманивает во власть неуравновешенных, мессианских личностей.

Такие люди существовали и часто представляли серьезную угрозу социальному порядку даже в аграрных обществах до возникновения демократических политических систем. Рассматривая карьеру Евдо де Стелла, бретонского Христа, Адельберта в восьмом веке, Эона в одиннадцатом, Танхельма из Антверпена, Мельхиора Хоффмана, Бернта Ротмана и им подобных, можно выделить несколько моментов. Чем более очевидными кажутся их политические таланты, тем больший ущерб они наносят. Поскольку государство еще не занималось организацией широко распространенного систематического принуждения, эти ранние протополитики часто брали на себя обязанность грабить и мародерствовать, чтобы получить деньги для раздачи своим последователям из числа бедных.

Протополитики в действии

Рассказы об их выходках производят впечатление талантов вне времени, как чтение о семифутовых мужчинах, бегающих по площадке до изобретения баскетбола. Сегодня, благодаря НБА, уродливо высокие мужчины зарабатывают миллионы, занимаясь дриблингом и данкингом. Если бы баскетбол исчез, они бы снова затерялись в недрах общества, вероятно, появляясь в основном в качестве цирковых аттракционов и в шоу.

Демагоги до изобретения политики обращались к ближайшему подобию политики, которое мог предложить аграрный мир: странствующей проповеди. Они выступали перед толпой и, подобно политикам, красноречиво обещали лучшую жизнь тем, кто пойдет за ними. Тогда, как и сейчас, бедные были главной мишенью демагогов.

Великая история милленаристских движений Нормана Кона, “Преследуя тысячелетие”, рассказывает о карьере многочисленных мессианских лидеров до выборов. В его описаниях легко распознать сильное сходство типа личности с харизматическим политиком современного периода.

Этот лидер, подобно фараону и многим другим "божественным царям", обладает всеми атрибутами идеального отца: он совершенно мудр, совершенно справедлив, он защищает слабых. Но с другой стороны, он также является сыном, чья задача – преобразить мир, Мессией, который должен установить новое небо и новую землю и который может сказать о себе: "Се, творю все новое!" И как отец, и как сын эта фигура колоссальна, сверхчеловечна, всемогуща. Ему приписывают такое обилие сверхъестественных способностей, что его представляют себе излучающим свет…

Более того, будучи исполненным этим божественным духом, эсхатологический лидер обладает уникальной чудотворной силой. Его армии будут неизменно и триумфально побеждать; Его присутствие заставит землю давать урожай; Его царствование будет веком такой совершенной гармонии, какой никогда не знал старый, развращенный мир.

Конечно, этот образ был чисто фантастическим, в том смысле, что он не имел никакого отношения к реальной природе и возможностям любого человека, который когда-либо существовал или когда-либо мог существовать. Тем не менее, это был образ, который можно было спроецировать на живого человека; и всегда находились люди, которые были более чем готовы принять такую проекцию, которые на самом деле страстно желали, чтобы их считали непогрешимыми, чудотворными спасителями. “И секрет возвышения, которым они пользовались, никогда не лежал ни в их рождении, ни в значительной степени в их образовании, но всегда в их личностях. Современные рассказы об этих мессиях бедноты обычно подчеркивают их красноречие, властную осанку и личный магнетизм. Прежде всего, создается впечатление, что даже если некоторые из этих людей, возможно, были сознательными самозванцами, большинство из них действительно считали себя воплощенными богами. И эта полная убежденность достаточно легко донеслась бы до толпы, которая глубочайшим образом желала обрести именно эсхатологического спасителя.”

Хотя этот отрывок удивительно лаконично описывает потенциальных спасителей-милленаристов, которые часто тревожили средневековое общество, он не может передать весь колорит магического исследования Кона. Нельзя прочитать все произведение, не распознав в выходках этих пророков знакомые черты современного демагога: красноречие, "личный магнетизм", "мессианские притязания" и постоянное желание, чтобы ему поклонялись как трибуну бедных.

Основное различие, которое можно обнаружить между тем, как средневековое общество принимало этих самозванцев, и тем, что дала демократия в конце двадцатого века, заключается в том, что в Средние века таких людей обычно казнили, в то время как в конце двадцатого века современная демократическая политика предоставляет им открытый канал для законного захвата власти в национальном государстве. Система, которая регулярно передает контроль над крупнейшими, самыми смертоносными предприятиями на земле победителю конкурса популярности между харизматичными демагогами, в долгосрочной перспективе будет от этого страдать.

Платите руководителям за хорошую работу

Рациональный процесс отбора в сочетании с конструктивной структурой стимулов для поощрения позитивного руководства приведет к тому, что у руля правительства окажутся способные люди. Это также мобилизует новые типы талантов, которые в противном случае обычно не проявляли бы интереса к проблемам управления.

Самых талантливых руководителей в мире можно было бы привлечь к управлению терпящими бедствие правительствами, если бы им можно было платить на основе результатов, которых они действительно достигают для общества.

Лидер, который смог бы значительно повысить реальный доход в любой ведущей западной стране, по праву мог бы получать гораздо больше, чем Майкл Эйснер. В лучшем мире каждый успешный глава правительства был бы мультимиллионером.

Электронные плебисциты

Другой очевидной альтернативой представительному неправительству могли бы стать электронные плебисциты, в ходе которых граждане, возможно, представительная часть, отобранная путем защищенной от взлома сортировки, могли бы голосовать непосредственно по законодательным предложениям. Компьютерные технологии позволяют принимать решения демократическим путем, с помощью электронных плебисцитов. Плебисциты можно легко сочетать с распределением голосов, чтобы сузить число голосующих по конкретным вопросам.

В любом случае, в принципе, для потенциальных избирателей гораздо менее сложно разобраться в политических вопросах, чем пытаться понять политиков и оценить суждение этих политиков по тем же вопросам, а тем более знать, что эти политики на самом деле сделают после вступления в должность.

Это особенно сложно, поскольку политики и их подручные становятся все более искусными в упаковке и манипулировании образами, которые они представляют общественности.

КОММЕРЦИАЛИЗИРОВАННЫЙ СУВЕРЕНИТЕТ

Мы ожидаем, что на смену политике придет что-то новое. Хотя любая из возможностей, о которых мы рассказали выше, может быть опробована с определенной пользой, мы ожидаем не реформирования или улучшения политики, а ее устаревания и, в большинстве случаев, отказа от нее. Этим мы не хотим сказать, что ожидаем увидеть диктатуру, а скорее предпринимательское правительство – коммерциализацию суверенитета.

В отличие от диктатуры или даже демократии, коммерциализированный суверенитет не лишает выбора. Это даст каждому человеку больше возможностей для выражения своих взглядов.

А для тех, кто обладает талантом, чтобы воспользоваться этим, коммерциализированный суверенитет предоставит больше практических возможностей для принятия решений и самоопределения, чем любая форма социальной организации, существовавшая до сих пор.

Индивидуальное правительство

Чтобы это не звучало милленаристски, подумайте о том, что микротехнологии миниатюризируются и дезагрегируются. Это облегчает изготовление на заказ, а не массовое производство. Теперь вы можете пойти в магазин и купить голубые джинсы, которые будут изготовлены по выкройке, сделанной по вашим меркам, и сшиты на расстоянии в полмира. Когда новые институты, наконец, эволюционируют, чтобы соответствовать новым мегаполитическим реалиям информационного века, вы сможете получить управление, по крайней мере, настолько же приспособленное к вашим личным потребностям и вкусам, как и голубые джинсы.

Элвин Тоффлер, как никто другой, раскритиковал идею о том, что информационные технологии могут превратить граждан в покупателей. Тоффлер говорит, как мы полагаем, ошибочно: "Это слишком узкая модель. Нравится нам это или нет, но существует мир религий и чувств, который нельзя просто свести к договорным отношениям". По причинам, которые мы рассмотрели ранее, мы согласны, что будет трудно "свести мир националистических чувств" к "договорным отношениям". Но сказать это – не значит утверждать, что это невозможно, и тем более, что это было бы плохой договоренностью. Незначительное снижение иррационального порыва национализма могло бы спасти миллионы жизней.

"Вход, выход" и "Голос"

Конечно, коммерциализация суверенитета – это незнакомая концепция, очевидно, даже для Элвина Тоффлера. Но его центральная идея – экономический способ самовыражения – является обычным явлением в жизни людей, живущих в конце двадцатого века. В любой мало-мальски свободной экономике потребители могут действовать, выражая свои желания напрямую, покупая услуги и товары. Или отказываясь от услуг. Когда вы становитесь недовольны одним продуктом или поставщиком услуг, вы можете прямо выразить свое недовольство посредством "выхода". Другими словами, вы можете перенести свой бизнес в другое место.

В предыдущей главе мы проанализировали, как развитие информационных технологий вскоре позволит вам создавать в киберпространстве активы, которые будут практически неуязвимы для хищнического вторжения национальных государств. Это создаст де-факто метаконституционное требование, чтобы правительства действительно предоставляли вам удовлетворительные услуги, прежде чем вы оплатите их счета. Почему? Потому что подоходное налогообложение станет почти таким же добровольным на деле, каким оно должно быть в теории.

Избегание "громоздких политических каналов"

По сути, если информационные технологии будут развиваться так, как они могут развиваться, это приведет к тому, что правительства будут фактически контролироваться своими клиентами. Как клиент, вы будете иметь сначала сотни, а затем тысячи вариантов снижения расходов на защиту непосредственно путем заключения частного налогового договора с национальным государством или путем полного отказа от национальных государств в пользу возникающих минисуверенитетов. Эти варианты "входа" и "выхода" из контракта являются экономическим выражением ваших желаний как покупателя. Голосование ногами и деньгами имеет то огромное преимущество, что оно приводит к результатам, которых вы желаете.

Как ваши возможности входа и выхода в качестве клиента соотносятся с политическим способом выражения в демократии? Люди, недовольные каким-либо продуктом или услугой, особенно предоставляемой или жестко регулируемой государством, могут "озвучить" свое мнение, написав письмо президенту США или добиваясь встречи с членом парламента или другим соответствующим выборным должностным лицом в других странах. Иногда такие любовные письма работают. Но не всегда. Обычно нет. Не добившись успеха на первых порах, люди, стремящиеся использовать свой "голос" для перемен, могут организовать демонстрацию, дать объявление на всю страницу в газете или даже лично добиваться выборной должности.

Политический способ выражения действительно предоставляет канал для артикулированных заявлений и ораторского искусства. Но это влечет за собой тот недостаток, что вы редко можете получить удовлетворение или улучшить свое положение своими собственными действиями. Когда вы сталкиваетесь с некачественным продуктом или услугой правительства, вы обязаны продолжать платить за него до тех пор, пока не сможете убедить весь политический процесс удовлетворить вашу просьбу об изменениях.

В западных странах, а теперь практически на всей Земле, это означает необходимость обеспечения поддержки большинством демократической политической системы. Требование привлечения большинства налагает огромные транзакционные издержки на путь к достижению того, что, по всей вероятности, является относительно простой и рациональной целью.

Милтон Фридман обсуждал достоинства экономического, а не политического способа выражения при продвижении своего предложения о школьных ваучерах в книге “Капитализм и свобода”: Родители могли бы выражать свое мнение о школах напрямую, забирая своих детей из одной школы и отправляя их в другую, в гораздо большей степени, чем это возможно сейчас. В общем, теперь они могут сделать этот шаг, только сменив место жительства.

Остальные могут выражать свои взгляды только через громоздкие политические каналы. Альберт Хиршман, выступая как приверженец политики, не согласился с тем, что Фридман предпочитает "выход как ‘прямой’ способ выражения своего неблагоприятного мнения об организации. Человек, менее подкованный в экономике, может наивно предположить, что прямой способ выразить свои взгляды – это высказать их!"

Является ли более прямым и эффективным выражение своего мнения через рыночные механизмы, такие как предоставление или отказ от поддержки в качестве клиента, или через "громоздкие политические каналы" – это сложный и спорный вопрос. Разные люди ответят на него по-разному.

Для тех, чье основное занятие в политическом самовыражении – требовать выгоды за счет других, переход к экономическому способу самовыражения действительно может показаться удручающей заменой письму политику и требованию большего.

Экономическое выражение и "взаимная социальность"

Для тех, кто намерен вовлекать своих собратьев во "взаимную", а не "принудительную" или паразитическую социальность, экономический способ выражения открывает перспективу достижения гораздо большего удовлетворения при меньших затратах времени и труда. Несмотря на заявления профессора Хиршфилда, это легко продемонстрировать.

Любой набор экономических выражений, включающий вход, текущие контракты и выход, может быть преобразован в выражение политического "голоса" просто путем привлечения множества людей к принятию решений. Попробуйте сделать это в качестве эксперимента. Все, что вам потребуется для эксперимента, это несколько сотен человек, которые считают, что в их жизни недостаточно политики.

Вместо того чтобы тратить свой располагаемый доход на тысячи разрозненных покупок в течение года, они бы конвертировали это множество экономических решений в горстку политических.

Для начала все согласятся объединить свои располагаемые доходы и впоследствии отказаться от покупок на индивидуальной основе. Вместо тысяч долларов, которые нужно тратить по отдельности тысячами способов, каждый получил бы один голос или, возможно, несколько голосов в зависимости от количества должностей, которые необходимо заполнить. Вместо того, чтобы тратить деньги напрямую, чтобы получить желаемое в любое время, вы тратили бы свой голос или голоса в тех немногих случаях, когда проводились выборы, чтобы назначить представителей, которые затем решали бы, как будет потрачен теперь уже гигантский коллективный кошелек.

Вы, вместе с остальными, будете потреблять те предметы и только те предметы, которые правящий комитет одобрил от имени большинства.

Это уже похоже на "громоздкий политический канал" для самовыражения? Просто подождите.

В этой модели заложен весь потенциал ораторского искусства и убеждения, который можно найти в политике на национальном уровне. И значительная часть потенциальных разочарований.

Например, если вы любите свежую брокколи, а в группе более традиционное распределение вкусов в еде, то у вас проблемы. Есть шанс, что некоторые или большинство других людей в вашей группе предпочтут потратить большую часть общей нормы питания на красное мясо, чем на свежие овощи. Чтобы комитет по столовой не отправился на склад и не растратил весь годовой бюджет на овощи – консервированный горошек и кукурузу, вам, возможно, придется сделать шаг вперед и "озвучить" свое мнение. Вы можете обратить внимание группы на относительные преимущества потребления большего количества витаминов и фитонутриентов, таких как сульфорафан в брокколи, по сравнению с большим количеством насыщенных жиров и холестерина из красного мяса.

То, каким именно образом вы сделаете этот или любой другой пункт понятным, конечно, будет такой же загадкой в этой построенной политической модели, как и для сторонников любого политического дела или кандидата. Вы можете выступить с речью, но для этого, конечно, необходимо, чтобы значительная часть группы, которую вам нужно убедить, уже где-то собралась и была готова слушать. Вы можете напечатать листовки, если такие "расходы на кампанию" разрешены правилами вашей политической игры. Вы можете писать письма. Но оба эти варианта зависят от того, достаточно ли грамотны другие участники, чтобы читать.

"Это рисует картину общества, в котором подавляющее большинство американцев не знают, что у них нет навыков, необходимых для того, чтобы зарабатывать на жизнь в нашем все более технологичном обществе и на международном рынке".
— РИЧАРД РИЛИ, МИНИСТР ОБРАЗОВАНИЯ США, В КНИГЕ "ГРАМОТНОСТЬ ВЗРОСЛЫХ В АМЕРИКЕ"

Девяносто миллионов пациентов с болезнью Альцгеймера?

Если бы ваша группа в этом модельном политическом упражнении состояла из американцев, вам было бы трудно добиться убедительного послания, особенно если бы члены группы были похожи на электорат США в целом. Мнение о том, что непропорционально большое число граждан самого мощного в мире национального государства являются неуспевающими, получило мрачное подтверждение в ходе самого тщательного из когда-либо проводившихся исследований компетентности взрослых американцев. Исследование "Грамотность взрослых в Америке" показывает, что найти грамотную аудиторию для любого политического аргумента отнюдь не просто. Значительная часть, возможно, большинство американцев старше пятнадцати лет, не имеют базовых навыков, необходимых для оценки идей и формулирования суждений. Согласно данным Министерства образования США, 90 миллионов американцев не могут написать письмо, составить расписание автобусов или даже выполнить сложение и вычитание на калькуляторе. Это примерно то, что можно было бы ожидать, если бы 90 миллионов американцев проходили через различные стадии болезни Альцгеймера. Тридцать миллионов были признаны настолько некомпетентными, что даже не смогли ответить на вопросы.

Так что если ваше послание о здоровье не нашло должной поддержки, хоть в остальном и имеет право на существование, то вы можете призвать на помощь активистов движения за права животных. Возможно, вы сможете заставить их пикетировать ваших оппонентов в столовой комитета или поднять шум о нечеловечном отношении к скоту у домов влиятельных членов общества.

Можно привести бесконечное множество таких примеров, ознакомление с которыми, вероятно, займет гораздо больше времени, чем будет готов потратить любой разумный читатель. Это отчетливо указывает на то, что (1) любое экономическое выражение входа или выхода может быть преобразовано в политическое выражение голоса, если сделать его коллективным решением; и (2) что коллективные решения, несмотря на побуждение к красноречию, действительно громоздки и часто неразрешимы.

Именно на это указывает описанный выше опыт. Далеко не просто мобилизовать усилия, необходимые для изменения курса демократии. Повторимся, именно по этой причине демократические государства всеобщего благосостояния пережили многовековую конкуренцию с альтернативными методами управления и стали доминировать в конце индустриальной эпохи. Демократия преуспела как политическая система именно потому, что ее функционирование снижало возможность потребителей контролировать правительство или ограничивать притязания государства на ресурсы.

Однако, поскольку неограниченное партнерство государства в ваших делах больше не будет обеспечивать военное преимущество в информационную эпоху, изобретательные люди найдут более совершенные способы получения тех немногих ценных услуг, которые действительно предоставляют правительства. Вполне вероятно, что фактическая власть будет передана на контрактной основе от коллективных механизмов, которые больше не окупают свои затраты. Мы ожидаем, что эффективность будет преобладать над всеобъемлющей властью. Как лаконично выразился Нил Манро, "именно компьютеризированная информация, а не рабочая сила или массовое производство, все больше движет экономикой США, и именно она будет выигрывать войны в мире, подключенном к 500 телевизионным каналам. Компьютеризированная информация существует в киберпространстве – новом измерении, созданном бесконечным воспроизводством компьютерных сетей, спутников, модемов, баз данных и публичного Интернета".

Массированные армии мало что значат в таком мире. Эффективность будет значить больше, чем когда-либо прежде. Поскольку микротехнологии создают новое измерение в защите, как мы исследовали в шестой главе и других разделах, впервые за все время существования человечества люди смогут создавать и защищать активы, которые находятся полностью вне сферы территориальной монополии любого отдельного правительства на насилие. Поэтому эти активы будут в значительной степени подвержены индивидуальному контролю. Для вас и значительного числа других будущих суверенных личностей будет совершенно разумно "проголосовать ногами", отказавшись от участия в ведущих национальных государствах, чтобы заключить контракт на личную защиту с отдаленным национальным государством или новым минисуверенитетом, который будет взимать только коммерчески приемлемую сумму, а не большую часть вашей чистой прибыли. Короче говоря, вы, вероятно, согласитесь на 50 миллионов долларов, чтобы переехать на Бермуды.

Сначала выход, потом контракт

Ранний стимул к коммерциализации суверенитета должен исходить от лиц, выражающих себя экономически через выход. Этот вариант будет наиболее трудным в Соединенных Штатах, где он также будет наиболее ценным. “Берлинская стена" для капиталистов, введенная президентом Биллом Клинтоном и республиканским Конгрессом, противоречит лозунгу, так уверенно выраженному американскими националистами в 1960-х годах: "Любите это или уходите" (Love it or leave it). Налагая штрафные налоги на тех, кто уезжает, налог на выезд призван принудить к лояльности. Однако это мстительное законодательство, напоминающее о наказаниях, налагаемых на беглых владельцев собственности в последние дни Римской империи, может непреднамеренно заложить основу для более рациональной политики в информационную эпоху.

В какой-то момент, когда достаточно способных людей уедут и сколотят достаточно большие состояния в оффшорах, американским властям станет интересно разрешить гражданам или обладателям грин-карты освободиться от будущих налоговых обязательств, заплатив налог на выезд, но не выезжая.

Другими словами, налог на выход может стать моделью для единовременного выкупа акций. Правительство, вводящее налог на выезд, получило бы гораздо больше выгоды, если бы позволило выезжающим возобновить проживание в стране на условиях частного договора, подобного тем, которые в настоящее время действуют в Швейцарии и других странах.

Такие шаги со стороны Соединенных Штатов или других правительств были бы рациональными жестами по оптимизации доходов. В конечном итоге конкуренция в сфере охранных услуг заставит снизить налоговые ставки и привести условия налогообложения в соответствие с более цивилизованными стандартами. Вместо того, чтобы зависеть от законодательных органов в принятии приемлемых налоговых режимов, суверенные лица в будущем смогут вести переговоры о приемлемых, индивидуальных пакетах мер политики на основе частного договора.

ОСКОРБЛЕНИЕ ИСТИННО ВЕРУЮЩИХ

Конечно, мы ни на секунду не сомневаемся, что многое из этого наберет популярность.

Денационализация личности и коммерциализация суверенитета, которую она подразумевает, оскорбит оставшихся истинных верующих в клише политики двадцатого века.

Как и покойный Кристофер Лаш, они считают атрофию политики угрозой благополучию подавляющего большинства населения. По их мнению, возрождение политики индустриальной эпохи с ее приверженностью к перераспределению доходов могло бы стать решением проблем, которые многие испытывают из-за конкурентного давления, оказываемого информационными технологиями.

Э. Дж. Дионн-младший – политический репортер газеты Washington Post. Как и Лаш, он с ностальгией возвращается к политике. Он также выступает за социал-демократический нивелирующий импульс, который в ближайшие десятилетия будет звучать все громче, поскольку новые мегаполитические реалии информационной эпохи все решительнее подрывают институты, оставшиеся от современного мира. Дионн считает, что материальное повышение уровня жизни, которое широко распространилось в богатых странах в двадцатом веке, было обусловлено в основном демократической политикой, а не технологическим или экономическим развитием. Его послание заключается в том, что надежда на будущее требует расширения господства политики над технологиями информационного века: в Соединенных Штатах и во всем демократическом мире назрела острая необходимость в новом участии в демократических реформах – политическом двигателе, который сделал индустриальную эпоху такой успешной, какой она была. Технологии информационной эпохи сами по себе не смогут построить успешное общество, так же как индустриализм, предоставленный самому себе, не сделал бы мир лучше.  Даже самые выдающиеся прорывы в технологии и самые гениальные применения Интернета не спасут нас от социального распада, преступности или несправедливости.

Только политика, которая является искусством того, как мы организуем себя, может даже начать решать такие задачи. Дионн и ему подобные не понимают, что условия, которые сделали жизнь двадцатого века особенно благоприятной для систематического принуждения, не были выбраны каким-либо агентством под управлением человека. “Искусство того, как мы организуем себя" – утверждение, которое не было бы понятным до современной эпохи. Общества слишком сложны, чтобы их можно было по праву считать плодом каких-либо волевых усилий по самоорганизации. Национальные государства современного периода возникли спонтанно, как случайный побочный продукт промышленных технологий, которые повысили отдачу от насилия. Сейчас информационные технологии снижают отдачу от насилия. Это делает политику анахроничной и безнадежно устаревшей, независимо от того, насколько искренне люди хотели бы сохранить ее в следующем тысячелетии.

"Неписанный, незыблемый закон
Богов бессмертных. Этот не сегодня
Был ими к жизни призван, не вчера:
Живет он вечно, и никто не знает,
С каких он пор явился меж людей".
— СОФОКЛ, “АНТИГОНА”

"ОНИ УЖЕ НЕ ТЕ, ЧТО РАНЬШЕ"

Безудержное желание "создавать законы", которое кажется частью “здравого смысла” политики двадцатого века, отнюдь не является универсальным для всех культур. Его исчезновение в будущем можно рассматривать как часть цикла, который с течением веков то усиливается, то ослабевает. Например, ранние греки, среди прочих, считали, что законы не могут быть созданы. По словам философа Эрнста Кассирера, греки считали, что "неписаные законы, законы справедливости, не имеют начала во времени". Как и другие дополитические народы, они считали, что никто не может улучшить естественные, "геометрические" законы справедливости, которые не были созданы никакой человеческой силой.

Они не верили в "законодателя". По словам Кассирера, "именно рациональное мышление должно помочь нам найти нормы нравственного поведения, и разум, и только разум, может придать им авторитет". В этом смысле любая попытка навязать обществу законы с помощью законодательства была бы подобна попытке изменить с его помощью геометрию.

Законодательство как святотатство

По совершенно иным причинам подобное сопротивление "законотворчеству" преобладало на протяжении большей части средневекового периода. Как пишет Джон Б. Морралл, "для немцев закон был чем-то, что существовало с незапамятных времен". Это была "гарантия прав" отдельных членов племени. Короли и советы пока не имели намерения создавать новый закон. Такое намерение было бы, с точки зрения раннего средневековья, не только излишним, но даже полукощунственным, поскольку закон, как и королевская власть, обладал своей собственной священной аурой. Вместо этого король и советники считали себя просто объясняющими или проясняющими истинный смысл уже существующего и полного свода законов.

Германский обычай передал средневековому уму идею, которую он так и не смог забыть, даже когда на практике он вел себя иначе. Эта идея заключалась в том, что хорошие законы открываются заново или переформулируются, но никогда не переделываются. После излишеств законодательства двадцатого века есть что-то причудливое в этом древнем отношении. Желание использовать принудительную силу государства для достижения частных целей, особенно для перераспределения доходов, стало почти второй натурой.

Сожаления

Не удивительно, что в последние дни политики звучат грустные песни. Они полностью предсказуемы. И не только потому, что они отражают слепоту большинства мыслителей к императивам мегаполитики. Немногие политические репортеры, как Дионн, готовы смириться с очевидной атрофией и гибелью политики, даже если это сможет вернуть их в обратно в игру. На закате Средневековья раздавались голоса в поддержку возрождения рыцарства. Рассмотрим Ii Libro del Cortegiano, или “Книгу придворного”, написанную графом Бальдассаре Кастильоне в 1514 году и изданную в Венеции в 1528 году Альдусом.

Тоска Кастильоне по возвращению к рыцарским добродетелям была глубоко прочувствована, но эта тоска по ушедшему образу жизни не могла вернуть его в шестнадцатый век. Она не сможет этого сделать и в двадцать первом веке.

Как мы пытались донести при объяснении нашей теории мегаполитики, технологические императивы, а не народное мнение, являются наиболее важными источниками изменений.

Если наша теория мегаполитики верна, то причина, по которой современная эпоха с ее концепцией гражданства и политики, организованной вокруг государства, вытеснила феодальную систему и рыцарство, организованное вокруг личных клятв и отношений, заключалась не в идеях, а в изменениях в затратах и выгодах, возникших в результате новых технологий. Рыцарство умерло не потому, что Кастильоне или другие не смогли убедить незаинтересованное население, имевшее хоть какой-то контроль над этим вопросом, что в делах государства нет необходимости в чести и морали. Напротив, "Придворный" Кастильоне критикует принцев и то поведение, которое его современник, Никколо Макиавелли, одобрял в своем Il Principe, или “Государе”. Но что с того? В конечном итоге Макиавелли своей книгой достиг большей аудитории не потому, что его аргументы в “Государе" были более красноречивыми, а потому, что его советы лучше соответствовали мегаполитическим условиям современной эпохи.

Как сказал выдающийся философ двадцатого века Эрнст Кассирер, обсуждая "Моральную проблему у Макиавелли", "в книге с полным безразличием описываются пути и средства, с помощью которых можно приобрести и сохранить политическую власть. О правильном использовании этой власти он не говорит ни слова. Никто никогда не сомневался в том, что политическая жизнь в ее нынешнем виде полна преступлений, предательств и нарушений. Но ни один мыслитель до Макиавелли не брался учить искусству этих преступлений. Преступления имели место быть, но этому не учили. То, что Макиавелли обещал стать учителем в искусстве ремесла, вероломства и жестокости, было делом неслыханным”.

В общем, "Государь" был радикальным произведением, в котором был прописан современный рецепт, по которому начинающий правитель может добиться успеха в продвижении своей карьеры любой ценой, которую заплатят другие. Макиавелли одобрял поведение, которое хорошо соответствовало природе политики в эпоху власти. Но искусство двойного обмана, которое было проницательной политикой для политиков в современную эпоху, было возмутительным и подрывным с точки зрения культуры рыцарства, выросшей в предыдущие века.

Как мы исследовали ранее, рыцарские добродетели включали в себя акцент на чрезвычайной верности клятвам. Это было необходимо в обществе, где защита была организована в обмен на личные услуги. Сделки, на которых зиждилось феодальное общество, не были такими, чтобы спонтанно возникнуть среди людей, свободных определять, где лежат их лучшие интересы, в условиях принуждения. Поэтому феодальные обязательства, которые были основой рыцарства, должны были быть перечеркнуты сильным чувством чести. В этом контексте мало что могло быть более подрывным, чем предложение Макиавелли о том, что князь должен без колебаний лгать, обманывать и красть, если это служит его интересам.

Когда двадцатый век подходил к концу, аргументы Макиавелли все еще изучались на предмет их важности для понимания современной политики и различных преступлений и тираний двадцатого века.

Работа Кастильоне, напротив, почти забыта. Через год Il Lihro del Cortegiano будет прочитана от корки до корки горсткой студентов литературных факультетов и несколькими знатоками истории манер.

В ближайшие несколько десятилетий новая мегаполитика информационного века сделает “Государя” устаревшим. Суверенному индивидууму потребуется новый рецепт успеха, в котором особое внимание будет уделено чести и правильности в использовании ресурсов за пределами государства. Можно предсказать, что такие советы не будут с удовольствием прочитаны Э. Дж. Дионном-младшим и другими живыми социал-демократами.

Политика, установленная клиентами

Это будет особенно актуально в начале переходного периода, когда большинство юрисдикций все еще будут обременены необходимостью формулировать политику, сторонники которой смогут заручиться поддержкой большинства населения. Позже, по мере угасания демократии и углубления рынка услуг по обеспечению суверенитета, рыночные условия, сдерживающие "политику", станут пониматься более широко.

То, что мы сейчас считаем "политическим" лидерством, которое всегда воспринимается как что-то неотъемлемое от национального государства, будет все больше приобретать предпринимательский, а не политический характер. В этих условиях возможности выбора при разработке "политического" режима для юрисдикции будут фактически сужены так же, как и возможности выбора, открытые для предпринимателей при проектировании первоклассного курортного отеля или любого другого подобного продукта или услуги; они будут определяться тем, за что люди будут платить. Например, курортный отель редко будет пытаться работать на условиях, требующих от гостей выполнять тяжелую работу по ремонту и расширению его помещений. Даже курортный отель, принадлежащий или контролируемый собственными работниками, как типичная современная демократия, тщетно пытался бы заставить клиентов подчиниться таким требованиям, особенно после того, как стали доступны лучшие условия проживания. Если покупатели предпочитают играть в гольф, а не заниматься тяжелым трудом на жарком солнце, то, по крайней мере, в этом вопросе рынок предоставляет мало возможностей для навязывания произвольных альтернатив. В таких условиях "политические" вопросы отступят на второй план перед предпринимательскими суждениями, поскольку юрисдикции будут стремиться выяснить, какие своды правил привлекут клиентов.

Атрофия политики

Когда это станет понятно, отношение к этому вопросу изменится.

Население развивающихся юрисдикций больше не будет рассчитывать на выбор из того же диапазона вариантов политики исполнения желаний, которые были предметом политических дебатов в двадцатом веке. В условиях, когда возможности получения дохода более сильно перекошены, чем в индустриальную эпоху, юрисдикции будут стремиться удовлетворять потребности тех клиентов, чей бизнес наиболее ценен и кто способен выбирать, куда его направить.

В таких условиях гораздо меньшее значение, чем мы привыкли считать, может иметь то, понравится ли политика, коммерчески оптимальная для юрисдикции, "среднему избирателю" в фокус-группе.

Кроче говоря, коммерциализация суверенитета будет способствовать контролю над правительствами со стороны их клиентов. Это приведет к тому, что мнения неклиентов станут неважными или менее значимыми, подобно тому, как мнения любителей Биг-Мака о фуа-гра не имеют никакого значения для успеха мишленовских французских ресторанов, таких как L'Arpege в Париже.

"ПРЕДАТЕЛЬСТВО ДЕМОКРАТИИ"

Подобно покойному Кристоферу Лашу возражающие будут жаловаться не только на то, что информационные технологии уничтожают рабочие места; они также будут жаловаться на то, что они отрицают демократию, поскольку позволяют людям размещать свои ресурсы вне сферы действия политического принуждения. По этой причине реакционеры нового тысячелетия сочтут особенно угрожающей финансовую конфиденциальность, обеспечиваемую информационными технологиями.

Они отшатнутся от перспективы того, что налогообложение доходов и капитала будет действительно зависеть от "добровольного соблюдения". Они будут поддерживать новые и даже радикальные способы выжимания ресурсов из каждого, кто кажется преуспевающим, такие как "предположительное налогообложение" и открытое привлечение богатых людей к выкупу.

Общественная собственность

Пока мы пишем эту книгу, намеки на грядущие события находятся на поверхности. Первые свидетельства того, что способность правительств контролировать международные рынки ускользает, оскорбляют тех, кто считает, что люди по праву являются собственностью национальных государств. Они хотят навязать свою способность относиться к гражданам страны как к активам, а не как к клиентам. Реакционеры считают, что все доходы следует считать доходами общества, то есть они должны находиться в распоряжении государства. Мы уже обсуждали аргументы, выдвинутые Лашем в книге “Восстание элит и предательство демократии”. Но это не единственная диатриба в поддержку национального государства. Политический теоретик Гарвардского университета Майкл Сэндел утверждает в книге “Демократия в условиях недовольства”, что "демократия сегодня невозможна без политики, способной контролировать глобальные экономические силы, потому что без такого контроля не будет иметь значения, за кого голосуют люди – править будут корпорации". Другими словами, государство должно сохранять свою паразитическую власть над людьми, чтобы гарантировать, что политические результаты могут отличаться от рыночных. Иначе коллективные решения по принуждению к неэкономическим результатам были бы бессмысленными.

На наш взгляд, сетования Сэндела, как и сетования Лаша, верны не более чем наполовину. Мы признаем, что демократия потеряет свою значимость, если правительства не будут иметь возможности заставить людей вести себя так, как настаивают политики. Это очевидно. Действительно, демократия в том виде, в котором она была известна в XIX и XX веках, обречена на исчезновение.

Но Сэндел упускает из виду реальную важность победы рынков над принуждением. Его отсылка на "корпоративное правление" как опасность, сопутствующую распаду национального государства, поразительно анахронична.

Корпорации вряд ли смогут управлять рынками новой глобальной экономики. Действительно, как мы уже предположили, далеко не очевидно, что корпорации вообще продолжат свое существование в привычной современной форме. Вовсе нет. Фирмы почти неизбежно будут преобразованы в ходе мегаполитической революции, которая придет с наступлением информационного века. Как мы уже говорили ранее, микропроцессирование изменит "информационные издержки", которые помогают определить "связь контрактов", определяющих фирмы. Как считают экономисты Майкл К. Дженсен и Уильям Х. Меклинг, корпорации – это всего лишь одна из правовых форм, которая обеспечивает "связь для ряда договорных отношений между людьми".

Сможет ли корпорация вообще выжить, а тем более "править" как "область бюрократического управления, защищенная от рыночных сил", будет определяться, по словам экономистов Луиса Путтермана и Рэндалла С. Крошнера, "полнотой рыночных сил и способностью рыночных сил проникать во внутрифирменные отношения". Как мы утверждали ранее, сомнительно, что фирмы смогут пережить растущее проникновение рыночных сил в то, что до сих пор было "внутрифирменными отношениями". В результате фирмы будут распадаться, поскольку благодаря информационным технологиям станет более выгодно полагаться на ценовой механизм и аукционный рынок для выполнения задач, которые требуют выполнения, вместо того, чтобы интернализировать их в рамках формальной организации.

Поскольку информационные технологии все больше автоматизируют производственный процесс, они отнимут часть смысла существования фирмы, необходимость нанимать и мотивировать менеджеров для контроля отдельных работников.

"Почему существуют фирмы?"

Помните, что вопрос "Почему существуют фирмы?" не так тривиален, как может показаться при случайном наблюдении. Микроэкономика обычно предполагает, что ценовой механизм является наиболее эффективным средством координации ресурсов для их наиболее ценного использования. Как отмечают Путтерман и Крошнер, это подразумевает, что организации, подобные фирмам, не имеют присущего им "экономического смысла существования". В этом смысле фирмы являются в основном артефактами информации и транзакционных издержек, которые имеют тенденцию к резкому снижению благодаря информационным технологиям.

Поэтому информационная эпоха станет эпохой независимых подрядчиков без "работы" с долговечными "фирмами". Поскольку технология снижает транзакционные издержки, тот самый процесс, который позволит людям избежать господства политиков, также предотвратит "господство корпораций". Корпорации будут конкурировать с "виртуальными корпорациями" со всего мира в такой степени, которая будет беспокоить и угрожать всем, кроме немногих. Большинству корпораций как институтов повезет, если они смогут пережить усиление конкуренции по мере того, как рынки будут становиться все более совершенными.

Последствия, которых следует ожидать, заключаются не в том, что люди окажутся во власти корпораций. Напротив. Корпорации, как таковые, будут обладать не большей властью над рынками, чем политики. Скорее, речь идет о том, что люди наконец-то смогут свободно определять свою судьбу на действительно свободном рынке, которым не будут управлять ни большие правительства, ни корпоративные иерархии.

Такое снижение транзакционных издержек также поставит крест на модных в последнее время понятиях "капитализма заинтересованных сторон". Такие понятия, близкие Тони Блэру из Лейбористской партии Великобритании, а также некоторым членам окружения Билла Клинтона, основаны на способности государства манипулировать корпорацией. После краха социализма интервенционисты теперь мечтают достичь целей социализма более эффективными рыночными средствами путем жесткого регулирования фирм. Эта новая теория перераспределения считает, что руководство, акционеры, работники и "общество" являются "заинтересованными сторонами" фирм. Аргумент заключается в том, что все они получают выгоды от долговечных фирм и даже зависят от этих выгод. Поэтому регулирование должно защищать интересы менеджеров, работников и местных налоговых органов в продолжении их исторических отношений с фирмами.

"Капитализм заинтересованных сторон" – это доктрина, которая в конечном итоге предполагает не только способность государства манипулировать принятием решений корпораций, но и в еще большей степени предполагает существование корпораций как давно существующих организаций, способных функционировать независимо от ценовых сигналов на аукционном рынке.

Мы подозреваем, что углубление рынков не только уменьшит налоговые возможности национального государства, но и подорвет способность политиков произвольно навязывать свою волю владельцам ресурсов путем регулирования. В мире, где преимущества юрисдикции будут подвергаться рыночной проверке, а многие местные рынки будут открыты для конкуренции из любой точки мира, вряд ли стоит ожидать, что у местных "сообществ" будет много эффективных способов изолировать привилегированные фирмы от глобального конкурентного давления. Поэтому у них будет мало способов гарантировать, что корпорации, обремененные более высокими расходами (например, на удержание ненужных сотрудников и управленческого персонала, а также на поддержание открытых ненужных объектов в угоду местному политическому давлению), смогут компенсировать эти расходы и остаться в бизнесе. В индустриальную эпоху политики могли закрывать рынки и ограничивать вход на них нескольким привилегированным фирмам для достижения целей занятости и других целей. В будущем, когда информация будет свободно продаваться в любой точке земного шара, возможности правительств изолировать местные предприятия от глобального конкурентного давления будут минимальными.

Также маловероятно, что призывы к "новому общественному договору", ориентированному на так называемый независимый или волонтерский сектор, который будет поглощать время безработных или маргинализированных работников "в сообществе", окажутся жизнеспособными. Джереми Риткин представляет себе "новое партнерство между правительством и третьим сектором для восстановления социальной экономики. Кормить бедных, предоставлять базовые услуги здравоохранения, обучать молодежь страны, строить доступное жилье и сохранять окружающую среду".

Затмение общественных благ

Конечно, апологеты принуждения будут утверждать, что ослабление государственной власти приведет к неспособности приобретать или пользоваться общественными благами. Это маловероятно, как по конкурентным, так и по другим причинам. Во-первых, поскольку преимущества в местоположении в основном рассеиваются технологиями, юрисдикции, не способные обеспечить основные общественные блага, такие как поддержание правопорядка, быстро потеряют клиентов. В случае самых крайних неудач, таких как те, которые уже были продемонстрированы в Сомали, Либерии, Руанде и бывшей Югославии, полчища беженцев без гроша в кармане, скорее всего, хлынут за границы в поисках более удовлетворительного обеспечения закона и порядка. Но эти крайние примеры дезертирства, или голосования ногами, будут отличаться лишь своей срочностью от прямолинейной покупки юрисдикции.

В любом случае, корпорации заставят местные органы власти удовлетворять потребности своих клиентов.

"Соревновательные территориальные клубы"

Это больше, чем просто теория, впервые сформулированная экономистом Чарльзом Тибоутом в 1956 году. Как показал экономист Фред Фолдвари в книге "Общественные блага и частные сообщества: Рыночное предоставление социальных услуг", нет никаких существенных причин, по которым социальные услуги и многие общественные блага должны предоставляться политическими средствами.

Примеры Фолдвари, среди прочих, также подтверждают спорную теорему лауреата Нобелевской премии экономиста Рональда Коуза о том, что "вмешательство государства не требуется для решения проблем экстерналий", таких как проблемы загрязнения окружающей среды. Предприниматели могут предоставлять коллективные блага рыночными средствами. Многие делают это уже сейчас в реальных сообществах.

Примеры из практики Фолдвари показывают, как приватизация сообществ может привести к появлению новых механизмов предоставления и финансирования общественных товаров и услуг.

Путь к процветанию

Микротехнологии сами по себе будут способствовать появлению новых способов финансирования и регулирования предоставления товаров, которые ранее считались общественными благами.

В ретроспективе окажется, что некоторые из этих товаров были замаскированными частными товарами. Одним из ключевых примеров являются автомобильные дороги. Пока заторы были незначительной проблемой, дороги и магистрали можно было рассматривать как общественные блага, хотя и с учетом критики, высказанной Адамом Смитом, что они приносят непропорциональную пользу тем, кто живет поблизости, в ущерб жителям отдаленных регионов, которых заставляют платить за них, не получая при этом практически никаких выгод.

В информационную эпоху станет технологически возможным вводить плату за проезд, включая плату за пробки, которая точно определяет цену доступа к автомагистралям, взлетно-посадочным полосам и другим объектам инфраструктуры без прерывания транспортного потока. Таким образом, транспортная инфраструктура может быть приватизирована по отдельности и финансироваться непосредственно теми, кто пользуется услугами. По оценкам экономиста Пола Кругмана, рыночное ценообразование на транспортную инфраструктуру США позволило бы ежегодно добавлять от 60 до 100 миллиардов долларов к CIDP в США, одновременно повышая эффективность использования ресурсов и снижая загрязнение окружающей среды. Кроме того, не следует забывать, что самая дорогостоящая часть того, что делают современные национальные государства – перераспределение доходов – это не предоставление общественных благ вообще, а предоставление частных благ за государственный счет. "Общественные расходы" здесь – это эвфемизм для "за счет тех, кто платит налоги". А как насчет подлинного общественного блага, такого как обеспечение военной силы, способной сдержать нападение великой державы? Такие силы традиционно являются дорогостоящими. Очевидно, как мы уже исследовали, что правительство, не имеющее бесконтрольной возможности конфисковать доходы и имущество своих граждан, не сможет финансировать участие в таком конфликте великих держав, как Вторая мировая война.

И все же этот фискальный предел представляет меньшую угрозу, чем хотят представить реакционеры, по той простой причине, что больше не будет конфликтов, подобных Второй мировой войне. Сама технология, которая освобождает людей, позаботится об этом.

Вверх от политики

Вместо того чтобы оставлять качество и характер таких услуг на милость политики, "правительства" могут управляться предпринимательски и превращаться в то, что Фолдвари называет "конкурентными территориальными клубами". Мы подозреваем, что в конечном итоге решение процесса организации таких "конкурентных территориальных клубов" будет значить гораздо меньше, чем их успех в выполнении рыночных тестов на эффективность.

Сегодня мало кому из потребителей при покупке товара или услуги важно, является ли фирма, которая его продает, индивидуальным предпринимателем, обществом с ограниченной ответственностью или корпорацией, контролируемой внешними директорами, назначенными пенсионными планами. В равной степени мы сомневаемся, что рациональному потребителю услуг суверенитета в информационную эпоху будет важно, является ли Сингапур массовой демократией или собственностью Ли Куан Ю.

Tony Lightning

Опубликовано 6 месяцев назад